Ледолом
Шрифт:
Он говорит все горячее, черные цыганские глаза его блестят; кажется, он и сам начинает верить своим словам.
Поднялся и попросил слова пастух. Внешне он спокоен, только острые скулы вздрагивают под туго натянутой смуглой кожей на щеках.
— Хорошо, допустим, мы поверим тебе, Яков. Так скажи, что же тебе до сих пор мешало уйти от отца? Обещаешь, а не делаешь. Ты, как яловая корова в стаде: мычишь, а не телишься.
— Не так-то легко, товарищ Гасилин, достигнуть самостоятельной материальной жизни.
— Так ведь ты на службе, жалованье получаешь!
— Это не служба, а черная неволя! — вырвалось у Яшки. — Отец кашлянет в кулак — и уберут меня с бакена…
Яшка спохватился, что лишнего сказал, хотел что-то еще добавить, но уже поздно, — ребята зашумели:
— Ага, значит, он тебя и устраивал на работу?!
— Выходит, правду пишет дед? Примазался!
— Клевета! — повторил Яшка.
Ванюшка с трудом восстановил тишину и спросил:
— Почему же он клевещет на тебя?
— Сказал же — поругались.
— Из-за чего? Бревна, что ли, ворованные не поделили?
— Прошу не оскорблять! — огрызнулся Яшка.
— Ладно, я полностью извиняюсь, если оскорбил. А все-таки из-за чего поругались? — настаивал Ванюшка.
Яшка помолчал, что-то соображая; капли пота начали выступать у него на лбу. Вдруг он вскинул голову, сверкнул в усмешке белыми крупными зубами:
— Это — глубокая личная тайна.
— Перед комсомольским собранием, Яков Силаев, не может быть личных тайн, — строго напомнил Ванюшка.
— Не имею права сказать. Это — не моя тайна.
— Чья?
Яшка выхватил из пачки еще одну папироску, сунул в рот. Громко чмокая при первой затяжке, он процедил сквозь зубы:
— Анкина…
В комнате наступила тишина. И в этой тишине слышно, как пастух, резко повернувшись, скрипнул стулом.
Ванюшка встал из-за стола; на его лице сквозь частые веснушки проступила бледность.
— Я не знаю, имею ли полное право так говорить. Семен Гасилин, наш кандидат партии, как старший товарищ, поправит, если неправильно скажу… От имени комсомольской ячейки я предлагаю тебе, Силаев, нарушить Анкину тайну. Она сама бы открылась нам. Правильно я говорю, Семен?
Тот молча кивнул, свертывая огромную самокрутку; пальцы у него дрожат, табак сыплется на колени.
— Хорошо, — начал Яшка, — я скажу… Она, эта Анка, сама набилась мне в любовную связь. Я морально не устоял. Теперь она ходит беременная. Назар узнал об этом и обозлился…
— Врешь! — страшно закричал пастух. Он вскочил со стула, далеко отшвырнул папироску, от нее брызнули искры. — За такую подлость язык тебе с корнем вырвать из глотки!
— Спросите ее самое. — На всякий случай Яшка отодвинулся подальше от пастуха.
— Ты, паршивая овца, сам знаешь, что не можем спросить! — кричит пастух. — Ее нет на собрании. Да и не можем мы сейчас спрашивать о таких вещах: не до того ей.
— Ну и не спрашивайте. С каждым месяцем сам факт будет за себя говорить. Факту не поверите, — Лукерью Смешнову вызовите, она подтвердит. Сами понимаете, зачем бабка могла заходить к Анке. Только Анка прогнала ее…
Ребята растерянно переглядываются: дело такое, что не сразу сообразишь, как тут себя вести, — улыбаться вроде нехорошо; напускать вид, что ничего не понимаешь, тоже фальшь. Ванюшка в замешательстве потирает переносицу, — пальцы у него в чернилах, на лбу остаются лиловые полосы. Пастух отошел в самый дальний, затененный угол. Что он делает там? Наверное, думает, как поступить.
Однако первым нашелся Ванюшка Чеботарев. Он рассудительно проговорил:
— Что же, бывает. Дело молодое. С научной точки — от природы не уйдешь. Мы любовь не отвергаем… Что же, Яков, теперь ты жениться надумал? Вот тебе и самостоятельная жизнь.
— Я и предлагал Анке жениться.
— А она?..
— Говорит, плевать я на тебя хотела.
— Вот это — нет! Это — никак не поверю! — опять заволновался Ванюшка. — Чтобы наша Нюрка сама заманила парня, потом бросила, — нет, это на нее определенно не похоже. Не такая она у нас. Тут уж и свидетелей никаких не нужно. Сами знаем. Как, ребята?..
— Строгая она! — подтвердил Сергунька. — Зря не поступит.
— Пора решать вопрос, — заключил Чеботарев. — Слушали мы тебя, Яков, долго. Петляешь ты, как заяц. Ни одного правдивого слова не услышали. Есть предложение: за некомсомольское поведение Якова Силаева как чуждый элемент из комсомола исключить. Подробная формулировка у меня тут начерно записана, я ее потом отшлифую…
— Погоди! — перебил Яшка. — Ты там так отшлифуешь, что отец родной не узнает. Сейчас, при мне шлифуй.
— Сейчас — затягивать не будем. Получишь на руки подробную выписку из протокола. Не согласишься с формулировкой — второй раз обсудим. Что еще скажешь?
— Еще скажу: если вы меня, товарищи, исключите из своей среды, это будет для меня резкий удар.
— Скорее всего — для твоего отца, а не для тебя, — сказал Чеботарев. — Голосую!
Поднялись все семь рук.
— Единогласно! — объявил Ванюшка. Но тут же поправился: — До ста процентов не хватает одного голоса: на собрании, по уважительным причинам, не присутствует Анна Климова. Но все равно — абсолютное большинство.
Из угла раздался глухой голос пастуха:
— По ее личной просьбе заявляю: она голосует тоже за исключение.
— Иначе и не могло быть, — заметил Яшка.
— Да, иначе и не могло быть, — повторил Ванюшка. — Значит, заносим в протокол заявление товарища Семена Гасилина. За исключение — все сто процентов организации. Гражданин Силаев, вы не годитесь в молодые строители социализма и потому исключены из комсомольских рядов.
— В волком обжалую, — пригрозил Яшка.
— Это ваше право, а пока покиньте наше собрание.
Ванюшка проводил взглядом Яшку до двери, дождался, когда хлопнет дверь. Вдруг увидел на столе позабытую пачку папирос, схватил ее, скомкал, поломал, бросил под стол.