Ледолом
Шрифт:
— Как же получилось, что ты в пастухи угодил? — неосторожно спросила Анка.
Гасилин вспыхнул от обиды:
— Ты что же думаешь, пастух — бродяга какой?! Это — большая должность! Ему все общество доверяет. Конечно, не очень приятно, если и кулацкую скотину приходится беречь. Да ведь овцы не ответчики за хозяев. Вот помяни мое слово, настанет такое время, когда пастух будет первым человеком!
— Ну чего ты кипятишься, Семен?! Я не о том, — поправилась Анка. — Я хотела спросить, почему же отец не отдал тебя в ученье?
— Вот чудачка! Что он мог сделать? Мне тогда годика три было, не больше. Кто же трехлетнего в школу примет?.. У бобылки рос. Она меня рано в подпаски пустила. Так и мотался по волости, пока в пастухи не вышел. А потом в Красную Армию призвали…
— Чего же не остался в армии? Командиром бы стал.
— Звали в курсантскую школу… Да ведь фронта пока никакого нет, а здесь уже настоящая война идет, — ответил пастух.
— Это верно, — задумчиво согласилась Анка, — как есть война… А мой отец не дожил до нашего времени. Где-то во время шторма утонул. Лучшим лоцманом на плесе считался, по всей Волге гремел!..
— Вот видишь, — гремел! — с радостью подхватил Семен. — Пастухи, боцманы, механики!..
— Погоди, — остановила Анка. — Это я без тебя знаю… Ты скажи, отца-то помнишь в лицо? Ты о нем так говоришь, будто живой перед тобой стоит.
— Скорее только кажется, что помню. Все чудится — идет такой огромный, голос — на все село, под ногами земля гудит…
— Борец, значит, был, — словно в каком-то забытьи повторяет Анка. — За новую жизнь погиб…
И вдруг спросила о том, что уже давно держала в мыслях:
— Скажи, Семен, социализм — это как надо понимать?
— Борьба, — без запинки ответил пастух.
— Чего-то тут не хватает, — покачала Анка головой. — Ведь вот мы уже боремся…
— И борьба будет долгой, — добавил Семен.
— Но победим все-таки?
Пастух твердо сказал:
— Обязательно.
— Ну и что же такое будет социализм?
Семен для чего-то осторожно потрогал стопочку брошюр на столе, потом в замешательстве взъерошил волосы.
— Это, знаешь, в одном слове не скажешь… Ты же книжки читаешь?
— Читаю. Да мне все про текущие кампании попадаются. У тебя нет такой книжки, чтобы в общей широте было нарисовано?
— С картинками, что ли? — усмехнулся пастух.
— Слушай, ты не смейся! — рассердилась Анка. — Есть или нет, спрашиваю?
— Есть. Только слов мудреных там очень много, со словарем надо читать. А словаря у меня нет. Если напрямки говорить, я и сам не все понимаю.
— Ну что понимаешь, то и скажи. Вот можешь сам себе в голове представить: в нашей Усладе — социализм!..
— Э! — воскликнул Гасилин. — Так бы и говорила! Это я — и без книжек могу…
Он вскочил со скамеечки и начал ходить по комнате — четыре шага до порога, четыре — к столу, — разминая затекшие ноги.
— Во-первых, Услада будет не та…
— Не та?! — Анка задержала дыхание. — Какая — не та?
— Совсем не узнаешь! Ни Филиппа, ни Каплиных. Воздух будет куда чище. Никаких тебе батраков! Не хочешь сам пахать и сеять — нет тебе ни земли, ни лошадей, ни плугов. Отдай тому, кто пашет.
— Не отдадут, Семен.
— Отнимем! К этому идет… А потом — все столбы и межи долой! Перепашем так, что и следа не останется. Общее поле и гумно, общие луга и стадо…
— Трудно будет взворочать, — сомневается Анка. — Земли-то, вон ее сколько. А нетронутой еще больше.
— Не труднее, чем сейчас! — убежденно говорит пастух. — Ты подсчитай… Сложи в одно все руки, сохи, бороны… Сразу сил прибавится. А там — производство подоспеет, машин подвезем…
— Какое же в нашей Усладе производство? — усмехнулась Анка.
— Не у нас, так в другом месте. А может, и у нас. Мы еще не знаем, как пойдет…
Оба замолчали. Анка неподвижным взором смотрит прямо перед собою, губы у нее еле приметно шевелятся, кажется, шепчут что-то. И вот — уже нет перед ней маленькой тесной комнаты, ни стен, ни потолка. На дворе — не лютая сугробистая, морозная зима, а теплое весеннее утро. Бескрайно раскинулось зеленое поле. Гул в поле, ветерок, пестрые рубахи, голоса… Анка провела рукой по лицу — и растаяло видение. Она сказала со вздохом:
— Работать не одинаково будут. Вот — заставь Окулова. Он целый день прогоняет в поле грачей, а паек потребует равный.
— Это — уж столкуемся, это — практика покажет, — уверенно говорит пастух. — На артели за ухом не почешешь, тут сто глаз смотрят.
Анка вдруг встала. Взгляд у нее все еще какой-то невидящий. Словно слепая, она идет к порогу, где вешалка, наталкивается на Семена.
— Куда ты? — Он слегка трогает ее за руку. — Смотрю я на тебя, Нюрка, и не пойму: глаза — то зеленые, то желтые, так часто цветом меняются. Тебе бы в старое время колдуньей быть.
— Посторонись, Семен. Все уж… Спасибо, разъяснил. Теперь иди…
— Куда ты, спрашиваю?
— К учительнице надо… Вспомнила… Ну, чего стоишь? Иди, говорю, — уже строго повторяет Анка. — Мне еще переодеться надо.
С непонятной тоской пастух смотрит на столик, застланный васильковой скатеркой, на вышитое полотенце, что висит в простенке, потом низко надвигает картуз, дернув его за козырек, и уходит, не сказав больше ни слова.
Учительница Олимпиада Павловна — еще румяненькая, бодрая старушка. Каморка у нее оклеена веселенькими обоями — по голубому фону золотистые колосья пшеницы. Стены увешаны выцветшими фотографиями в самодельных рамках из фанеры, выпиленных учительницей лобзиком и собственноручно же окрашенных. На полочках аккуратно сложены стопки тетрадей, учебников. Идет время, меняется класс за классом, а Олимпиада Павловна складывает тетради лучших учеников, хранит. Каждая стопка умело перевязана бечевкой, на верхней тетрадке крупно написан год выпуска. И сама учительница — ладная, аккуратненькая: в темном шерстяном платье с поясом, голова повязана шелковой бордовой косынкой с заячьими ушами на затылке. И от этого памятного темного платья и от этих тетрадок повеяло на Анку таким далеким и беззаботным детством, что вдруг кольнуло в сердце и закружилась голова.