Ледолом
Шрифт:
— П-при чем тут Филипп? С председателя должен быть спрос!
Плача и смеясь, к нему подбежал Окулов:
— Пропали! Ты чего не сознаешься?
Отходя за спины братьев Каплиных, Силаев ответил ему:
— Ты п-председатель, ты и отвечай: з-зачем старичишку к делам допустил?
Каплины из последних загрохотали:
— Врет сторож!
На них ястребом налетел Хрящ:
— Врет — докажи!..
— Докажем! — Братья начали поводить сжатыми кулаками.
Хрящ отпрянул от них, завопил:
— Мокродольские, наших бьют!
К Каплиным рванулся кузнец, засучивая на бегу рукава. Весь перекосившись, мигая, сзади к ним подбирался рыбак, держа за спиною круглое дубовое полено.
— Сущее безобразие, до чего народ разгулялся, — пробормотал Тулупов и вдруг принялся натягивать нагольные рукавицы, озирая загоревшимися глазами готовые сцепиться группы людей.
Корнил Лущилин крикнул на ухо ему:
— Нагорных, что ли, тряхнем?!
Авдей сердито оттолкнул его:
— Тоже боец нашелся! В курятнике тебе с петухом драться.
Но драка не состоялась, кузнеца и Каплиных вовремя разняли.
— Ну и ну, вот так прения! — сказал Успенцев. — Между прочим, мороз все усиливается.
Он уже давно постукивал под столом насквозь промерзшими легонькими сапожками; да и всего его проняло сквозь шевиотовый костюм. Попросив Семена вести собрание, Успенцев нырнул в помещение. Там никого не было. Инструктор выхватил из бокового кармана плоский флакон с завинчивающейся пробкой и, оглянувшись, быстро глотнул из горлышка. Потом он обнял горячую печку и начал колотить зубами.
А на собрании делалось все жарче. Гасилин встал, отодвинул стол в дальний угол крыльца, словно он мешал теперь, подтянул и без того высокие голенища сапог, распрямился, прогремел на всю площадь:
— Товарищи, слушайте, я вас спрошу! Когда пастух пьяница и вор, пропадут овцы или нет?
— Сгинут! Волку в зубы попадут!
— Вот пастух вор, — указал Семен на Окулова. — Расчет ему дать или спасибо сказать?
— Расчет! — заголосили слева. — По шее! Коленкой под зад!
Около чана люди молчали.
— Я предлагаю не только расчет, — продолжал пастух, — надо признать работу плохой. А потом — хорошую проверку устроить. Потянуть надо тех, кто за спиной у председателя хочет отсидеться!
— Верно! Под ответ их тащить!
Хрящ видит, как в общей суматохе люди с правой стороны бочком, украдкой перебираются к ограде. Там расступаются, давая место тем, кто перешел. Дерябин прямо-таки пляшет перед крыльцом, подбадривает пастуха:
— Золотой! Орел! Наша берет! Лупи в хвост и в гриву!
Филипп скомандовал братьям Каплиным:
— Х-хорошей работу признать!
Братья громыхнули:
— Хорошей!
— Плохой!
— Хорошей! — дружно крикнула правая сторона.
— Пло-охой! — вразброд залились у ограды вместе с женщинами и надолго заглушили все другие крики.
Зычный голос пастуха снова загудел над площадью:
— Тише там, у чана! Вам меня не перекричать. Я один крикун на весь табун был. Я знаю, кто это там пуще всех старается: Каплины-братья. В восемнадцатом году не таких крикунов унимали. Тем подороже, чем вам, платили. Горек был последний их час. Или и вам того же захотелось?
Братья приготовились было дальше орать, но сзади дедушка Никиша начал испуганно дергать их за оборчатые шубы:
— Хватит! Он вон чем грозит.
Собрание признало работу сельсовета неудовлетворительной.
Время за полдень. Во дворах мычит скотина. Хозяйки с тревогой оглядываются на дома и гумна.
С чана послышался голос Тараканова:
— Есть такое предложение. Поскольку время — к уборке, выборы отложить до завтра.
Дядя Хрящ ответил:
— Шалишь! Вы за ночь всех подобьете.
Но пастух успокоил его:
— Не спорь! Мы ведь тоже ночь спать не будем. Надо закрывать собрание — все равно разойдутся.
С общего согласия выборы перенесли на следующий день.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Вечером у Филиппа Силаева снова собрались званые люди. Но на этот раз Окулова приглашением обошли.
— Т-тряпица мокрая, а не человек, — сердито заикался Филипп. — Ежели его не проведут, и стараться нечего.
Братья Каплины переглядывались, ждали, что еще скажут старшие.
— Ну и затоптать его, как тряпицу, — пробормотал Гафаров об Окулове.
Но Игнатий Тараканов одернул кооператора:
— Вы что там, какие загадочные слова произносите, Али Хусаиныч? Человек — не навоз. Какой бы ни был маленький — его закон охраняет. Я прошу вас при мне никаких загадок нам не задавать.
— Ну, скажи ты! — закричал дед Никиша. — Ты знаешь, как по закону с человеком обходиться.
Настроение у всех невеселое. Уже не грозились, как прошлый раз, не шумели. Ждали, что придумает бывший судейский секретарь.
Игнатий советовал — за Окулова больше не держаться, но и не раздражать его, чтобы не вызвать на какую-нибудь еще более глупую выходку. Проводить в Совет надо пастуха. Сейчас он кричит, но, возможно, голоса у него хватит ненадолго. Сядет на место Окулова, возьмет в руки сельсоветскую печать — почувствует себя начальником. Есть, пить ему захочется послаще, жить — пошире. Не следует раздражать и таких людей, как Авдей Тулупов. Но бакенщикову внучку всеми силами не допускать. Ни водкой, ни гулянками ее не возьмешь.