Ледолом
Шрифт:
— Ну и шкуры собачьи! Вот так шкуры! Надо же было такое придумать! Подозревал, что они Тулупова купили, а сам чуть в лапы им не попался. Ах, дурак, дурак! Пойду послушаю, чем они дышат… Вот те послушал! Ах, баран, баран! В три кнута тебя хлестать надо! Хлестать да приговаривать: «Не умничай без толку! Не шляйся по чужим дворам!»
Он осторожно, стараясь не скрипеть снегом, обходит вокруг Анкиной избы. Ставни плотно закрыты, но в щели струится желтый свет. Семен опускается на свое уже привычное место — на завалинке возле глухого простенка.
Анка неслышно вышла на крыльцо, тихо спросила:
— Кто тут сидит?
Пастух испуганно вскочил с завалинки. От крыльца слышится ласковый смех, знакомый грудной голос:
— Все сторожишь, Семен? Все ходишь? — Анка вступает в полосу света, пробивающуюся сквозь ставень, протягивает руку и зовет: — Пойдем в избу… Не греми сапогами, — шепчет она в сенях, — разбудишь… Ты чего, Семен, так сторожишь меня? Шагай же через порог! Или забыл, как дверь открывается?
Вот они и в избе. Семен недоверчиво озирается. Все по-старому: синенькая скатерть на столе, стопка книг и тетрадей, белая занавеска на окне. Ах, как давно он не был здесь! В правом углу, рядом с Анкиной кроватью, — зыбка, занавешенная цветастым пологом.
Анка тронула пастуха за плечо.
— Чего оглядываешься? Не узнаешь? Вот уж и краснеть начал. Знаю, знаю, что скажешь…
В голове у Семена гудит; сердце не поймешь: или готово остановиться, или вот сейчас задушит тяжкими, короткими толчками. Пастух обессиленно опускается на лавку, промолвив:
— Анка! Эх, Анка!..
— Ну, ну, молчи. Все понятно. Садись вот сюда, поближе. А мне лежать надо…
Она берет стул, придвигает его вплотную к кровати. Сама же, морщась и улыбаясь, осторожно ложится, оправляя на коленях платье. Изменилась Анка: черты бледного лица стали еще тоньше, глаза еще шире.
— Ты чего, Семен, не появлялся? Боялся? Ладно, молчи. Я ведь слышала твою ходьбу около избы, только подняться не могла. Ты зря, Семен, сторожишь: у меня все время тетка Павлина была, а двух таких обидеть, это — шалишь! — Она смеется и берет руку пастуха, не отпускает. — Ах, Семен, Семен, какой ты добрый, какой умница! А я ка-кая! — Слово это она произносит нараспев и морщится. — Я совсем на тебя не похожа. Все больше о себе думала, а не о других. Не перебивай, слушай…
Она бродит глазами по стенам, потолку, вдруг приподнимается на локте.
— Я тебе знаешь что скажу! Я теперь лучше стала. Вот как побыла в городе на съезде, увидела, чем там люди заняты, и с тех пор о себе меньше думать стала. — Помолчала и добавила: — Ну, и ты помог. Ты ведь как?.. Вперед глядишь, веришь, не сомневаешься… Ах, Семен, если бы все были на тебя похожи!
Пастух не узнает ее — и вправду другая стала, — жадно слушает каждое слово. А у Анки пробивается розовый несмелый румянец на бледных щеках. Она горячо жмет Семену руку и нетерпеливо спрашивает:
— Ты мне расскажи, что в Усладе нового? Павлина делилась кое-чем, да сама знает мало.
Теперь Семен держится смелее, свободнее. Он говорит Анке о приезде геологов, об увольнении мельника, о комсомольской вечеринке, о том, что Ванюшка Чеботарев хорошо играет на гармошке и неплохо начал разбираться в торговых и счетных делах кооператива, что Ванюшку вообще недооценивали, он только с виду такой суетливый, а на самом деле сообразительный парень, честный и преданный. Пастух старается сообщить только приятное, но молчит о сегодняшнем случае в доме Гафарова, о своем беспокойстве за Федосеича, чтобы не расстраивать Анку, — пусть хорошенько выздоровеет, потом сама все узнает.
Она слушает, счастливо улыбается, порою не удерживается и перебивает восклицаниями: «Неужели за нефтью приехали?! Так скоро?..», «Да, да, Ванюшка золотой парень!»
Потом Семен начал рассказывать о поездке в Ключищи. Тут Анка забеспокоилась:
— Что там? Как живут?
— Не совсем еще ладно живут. Не сразу. Понятия у людей мало: одни работают, другие к дележу стараются поспеть.
Анка сказала со вздохом:
— Вот я боюсь — и у нас так случится.
— Конечно, случится, — согласился Гасилин. — От этого первое время не уйдешь. Ты послушай Конушкина. Он не боится. И я не боюсь. А вы с Парамоновым зря испугались. Ну, заведутся пять-шесть лежебок. Эка беда! Растолкаем. Народ сильнее.
— Не понимаю, — досадует Анка. — Чего им на боку валяться, если за себя им надо хлопотать?
— Эх! — с досадой воскликнул пастух. — Ты на земле живешь или в сказке? Как бы тебе объяснить?.. Ага, вот, к примеру, Терентия Пазухина знаешь?
— Знаю.
— Для кого он целый век спину ломал? Для Филиппа. Сладко на чужой десятине костями трещать? Ого, слезами и злостью изойдешь! Вот Тереха и норовил: чуть заглядится хозяин — сейчас же под кустик, в холодок. Привычка!
— И ты думаешь, отвыкнет?
— Обязательно! Где добрым словом усовестим, где примером… А уж если не захочет…
— Что тогда?
— Гнать! — жестко сказал пастух. — Гнать без возврата. После Филиппа и Каплиных самый вредный паразит нашему делу — это грач на пашне: ты сей, а я зерна подберу. Чем он лучше Силаева?
— Все-таки жалко будет прогонять, — сомневается Анка. — Куда он пойдет?
— Жалко! А если палец гниет — остальным четырем тоже пропадать? Отрубить и бросить. Лучше один раз боль перетерпеть, чем всей руки лишиться.
Анка молчит, думает; на лбу у нее легли две неглубокие вертикальные морщинки — одна покороче, другая подлиннее.
— Ты прав, Семен, — со вздохом говорит Анка. — И на все-то ты найдешь ответ. А я вот — не могу. Ладно, научусь… Женщины приходят в Совет? Без меня дорогу не забыли?
— Куда там! Отбою нет, табуном идут… Да, вот еще: учительница при школе кружок открыла, там насчет кройки-шитья, что ли…
— Хорошо, это мы с ней вместе надумали. — Анка ворочается в постели, словно стараясь лечь удобней. — Вот бы еще эти… как их? Фу-ты! На съезде о них говорили… Ясли! Верно?