Чтение онлайн

Горгид, Скилицез и Гуделин в голос вскрикнули. Разведчик вздрогнул. Он явно не ожидал такой реакции на свое сообщение. От дружного вопля лошадь Аргуна слегка попятилась.

– Наш это… Там – друг! – сказал Горгид кагану, от возбуждения перезабыв все правила грамматики.

– Да, это может быть только он, – кивнул Скилицез.

Горгид резко повернулся к разведчикам.

– Вы оставили его там замерзать, кретины?

– Пошел бы ты сам под лед и подальше, хвостом быка твою мать! – отреагировал старший разведчик. – Какое нам дело до чужаков на земле аршаумов?

Судя по злому взгляду, которому он удостоил грека, было ясно: Горгид включен в число презренных «чужаков на земле аршаумов».

Но тут Аргун заревел громовым голосом:

– Придержи язык, собака! Эти чужеземцы – наши союзники! Этот человек спас мою жизнь! Если их друг умрет, ты пожалеешь, что родился на свет!

– Проводите меня к нему, – быстро сказал Горгид.

Разведчики безмолвно повернули лошадей.

– Галопом, будьте вы прокляты! – прикрикнул грек.

Все трое пришпорили коней. Снег полетел из-под копыт. Гуделин и Скилицез неслись следом. Они миновали авангард и погрузились в гудящую снежную пыль.

Горгид пытался понять: как это кочевники разбирали дорогу? Откуда им знать, куда ехать – в этой бесконечной завывающей белой пустыне? Они ориентировались по ветру и каким-то только им одним известным приметам. Ветром жгло глаза. Горгид смахнул набежавшую слезу. Нос уже казался сосулькой, несмотря на толстый слой жира. Все эти плосколицые кочевники куда лучше приспособлены для суровой степной зимы.

– Там! – сказал один из разведчиков, указывая на столбы взвихренного снега.

Сначала грек заметил коней, затем – соскочивших с них аршаумов. Подойдя ближе, грек обнаружил, что один из стоявших людей был хамором – судя по густой бороде. Но Горгид мгновенно забыл о человеке из Пардрайи. Если этот парень еще достаточно жив, чтобы шевелиться, то в ближайшие несколько минут явно не помрет.

– Прочь с дороги! – крикнул грек, спрыгивая с лошади.

Трое аршаумов, стоящих возле неподвижной фигуры, простертой на снегу, вскочили, хватаясь за сабли. Разведчики, прибывшие с Горгидом, закричали – видимо, объясняя товарищам, кого привезли с собой.

Горгид уже ничего не видел и не слышал. Он склонился над застывшим Виридовиксом. Когда он осторожно перевернул кельта на спину, ему показалось, что тот умер. Кожа была бледной и холодной, голова безвольно моталась, как у младенца. Похоже, он не дышал.

Грек взял лицо Виридовикса в ладони. Точно так же держал он Квинта Глабрио, когда шальная стрела убила его друга. Он ничего не мог сделать. Только беспомощно сидеть рядом и проклинать свои знания и опыт. И вот другой человек, который тоже ему дорог. И снова Горгид не в силах его спасти. Проклятие, на роду ему, что ли, написано оставаться ни на что не годным костоправом? Горгида охватил гнев. Вся прожитая жизнь предстала ему бессмыслицей и тщетой.

Внезапно ему показалось, что он чувствует слабое биение пульса на горле Виридовикса. Пульс был почти незаметным, Горгид едва поверил в чудо…

Впоследствии он так никогда и не понял, что делал дальше. Некогда упрямая приверженность голой логике приводила в отчаяние Нейпа, когда жрец пытался обучить рационалиста-грека видессианскому искусству исцеления. «Перестань думать! Выброси из головы все как и почему! – заорал на него однажды Нейп, обычно такой терпеливый. – Ты должен просто знать, что можешь это сделать! Только тогда ты сделаешь это!»

Для грека подобное объяснение было хуже, чем никакого. Он ни разу не добился успеха.

Может быть, окажись Квинт Глабрио тяжело ранен, Горгид сумел бы вырваться за жесткие рамки рационализма и перестал бы наконец везде искать причины и следствия. Но Глабрио был мертв, а даже видессианские жрецы-целители не умели возвращать мертвых к жизни.

И тогда Горгид отвернулся от их искусства – как он тогда думал, навсегда.

Но теперь отчаяние подняло его душу из тех мрачных глубин, где он ее похоронил, и смело все преграды. Осталось одно – жгучее и яростное желание спасти друга.

Увидев, как Горгид замер над Виридовиксом, Гуделин остановил аршаума, который уже собирался тронуть грека за плечо.

– Шаман, – сказал чиновник, указывая на Горгида. – Оставь его.

Раскосые глаза аршаума расширились. Он кивнул и отступил на шаг.

Горгид, уставившийся в белое лицо кельта, даже не расслышал этого короткого диалога. Он чувствовал, как воля собирается в узкий пучок. Он концентрировал силу, точно собирал линзой солнечные лучи. Это был тот самый первый шаг, на котором раньше грек всегда спотыкался.

Его воля рванулась вперед прежде, чем он попытался направить ее на больного. Он стал посредником, проводником энергии.

Сейчас он ощущал слабеющее тело Виридовикса как свое собственное. Его леденил холод, мороз сковывал его пальцы и лицо, проникал до самых внутренностей. По его жилам медленно текла охладевшая кровь.

Первый головокружительный порыв едва не утопил грека в чужом страдании. Он как будто потерял себя в умирающем Виридовиксе. Но упрямое желание спасти не позволило захлебнуться в боли. Горгид не терял памяти о том, кто он такой на самом деле, какие бы глубокие чувства ни терзали в этот миг его душу.

Связь потекла в обоих направлениях. Ощутив в своих венах холодную кровь Виридовикса, грек протянул назад лучик, возвращая больному тепло. Теперь он понимал, что делает. Ускорил биение сердца. Послал комок жара в живот. Направил струю тепла в руки, ноги. Заставил легкие сжиматься и расслабляться – они почти не вдыхали холодный воздух. Почувствовал обмороженные пальцы, щеки, уши, веки, согрел их постепенно и осторожно. Дал свежему потоку крови прилить к коже.

Этими весьма приблизительными, неточными словами он позднее попытался объяснять остальным случившееся. Во время кризиса слова ничего не значили. Уровень, на котором происходило исцеление, был в десятки раз выше любых слов.