Чтение онлайн

Петр Михайлович не ответил.

Лена развернула сложенный треугольником листок и начала: «Здравствуй, милый мой голубок, Василий Парамонович!»

— А что это за номер — тридцать один?

— Не перебивайте, а то читать не стану. «Здравствуйте, милый мой голубок, Василий Парамонович!» Это номер для того, чтобы он складывал письма подряд, я их все нумерую. «Целую тебя, Васечка, в губки твои и в длинные реснички много, много раз.

Васечка, я утром вспоминала тебя и ту рощу, где мы стояли в дождь под березой и ты мне сказал в первый раз про чувство. Я бы и сейчас нашла эту березу.

Васечка, но только я проснулась, так мне стало тошно, что сейчас бы бросила все и пошла пешком к тебе в город Горький.

Но сейчас нельзя. У нас много работы. Мы затеяли сеять больше нормы, а Павел Кириллович не дает зерна ни в какую…»

— Как — не дает? — удивился Дементьев.

— А так вот не дает. Ровно не знаете… «Не дает зерна ни в какую, и уже целую неделю мы бьемся как рыбы об лед, и очень нам это обидно. Я и в район писала и уговаривала наших — ничего не выходит. Кабы ты был здесь, так…» — Ну, а дальше все одно и то же, — сказала Лена, торопливо складывая письмо.

— Подождите, Лена. Я не понимаю. Собрание решило дать вашей бригаде семян.

— Собрание-то решило, а с вашего чертова райзо пришла бумага, что за это под суд. Будто мы жулики..»

— Где эта бумага?

— У председателя.

— Пойдемте к нему.

— Да чего теперь ходить! Зерна уже нет. Все роздали по бригадам…

— Пойдемте, пойдемте!

И, схватив Лену за руку, он почти потащил ее на дорогу.

Было уже совсем темно. Долго они шли, не говоря ни слова.

— Сколько дней идут письма до Горького? — ни с того ни с сего спросил Дементьев.

— Не знаю. Четыре или пять.

— А оттуда?

— А оттуда и вовсе не знаю.

— Как же не знаете? Он числа на своих письмах ставит?

— Нет. Он и не пишет мне.

— Как так не пишет?

— А так — не пишет. Одно письмо написал через, месяц, как туда приехал, и больше не пишет. Да вот отцу своему этим летом прислал. И все. Он работает. Ему некогда такими пустяками заниматься.

— Так он ведь и здесь работал?

— Ну, работал, — неохотно оказала Лена. — И время хватало ему с вами гулять?

— Ну, хватало.

— Почему же он уехал от вас?

— Да он не от меня уехал. Сами знаете, неурожай был. Голодно стало.

— А вам не голодно? Вы же не поехали.

— Я-то? — она усмехнулась. — Если все из деревни уедут, кто тогда хлеб сеять станет?

— А он все-таки уехал?

— Он не на век уехал. Сказал, что приедет, когда легче будет.

— Когда легче будет?..

— Когда легче… — Лена не договорила и задумалась. — Слушайте, — наконец сказала она, проводя тыльной стороной ладони по лбу. — Не сбивайте вы меня с толку… И идите к председателю сами. Даст он зерна — или не даст, мне все одно… Идите…

Председатель колхоза жил в одной избе с бригадиршей Марией Тихоновной и ее старым мужем и занимал угол, отгороженный полинявшей занавеской.

Дементьев пришел поздно: старики уже спали, а председатель сгорбившись, сидел возле коптилки и писал. Для Дементьева была постлана на полу солома и положена подушка малинового цвета.

— Устали? — спросил Павел Кириллович шепотом.

— Устал.

— Молоко кушать станете?

— Нет.

Дементьев покосился в сторону, где стояла постель хозяев. Мария Тихоновна ворочалась и вздыхала.

— Пойти, что ли, покурить, — сказал Павел Кириллович поднимаясь. — Пойдемте за компанию.

Они вышли на крыльцо и сели на ступеньки. Наискосок через дорогу в избе еще горел свет.

— Холодно, — поеживаясь, заметил Павел Кириллович.

— Да, прохладно… Почему, Павел Кириллович, вы загубили затею Лены Зориной? Неужели вам не обидно?

«Так и знал», — подумал председатель. Он закурил, вздохнул и, повернувшись к Дементьеву, сказал:

— Вы только не поймите меня по-худому, товарищ Дементьев. Хоть вы и ученый и дело наше сильно понимаете, а я все-таки больше вас прожил. Вот вы меня и послушайте. Все эти новости, понятно, дело хорошее, если глядеть на них со стороны. А я есть председатель колхоза и должен, кроме всего прочего, выполнять все законы и постановления. Понятно? Вот вы говорите: дай да дай, а если бы сели на мое место, вы бы зачесались, товарищ Дементьев.

— Нет, не зачесался бы.

— Это вы сейчас говорите. А подумайте: семян дай больше нормы. А ударят за это по кому? По председателю. Ну, ладно. Может, слабо ударят. Вытерпим. А выйдет ли, нет ли что из этой затеи — это еще бабка надвое сказала. А ну, как не выйдет? А ну, как слаба будет пшеница? По кому ударят? Обратно ударят по председателю, еще покрепче…

Павел Кириллович затянулся, и цигарка осветила его худощавое лицо.

— Павел Кириллович, — сказал Дементьев, — как вы думаете, может участок поднять полуторный посев? Только по-честному.

— Может быть, и может. Затея-то интересная.

— А если интересная, я бы за это дело стал биться.

— Головой об стенку, — сказал председатель. — Или не знаете, что за перерасход зерна под суд? Или не знаете, что это преступление?

— А погубить дело, которое людям пользу принесет, это не преступление, товарищ председатель? Дайте-ка закурить…

— Садись, не волнуйся. Обожди. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Ну вот. А мне тридцать пять. А ты мне такое говоришь, будто я против Советской власти. Нет, милый, я на войне был и пришел оттуда, кое-чему научившись. Вот выйди на дорогу и спроси первого встречного: хорош ли председатель? И послушай, что тебе скажут. Это, милый, большая наука, чтобы тебя уважали и слушались твоего приказа. Этой науке в школе не учат. Ты думаешь легко было поднимать хозяйство на пустыре, на головешках, ты думаешь легко было с людьми, уставшими от войны, от голода? Легко ли, когда хлеба прошлый год было вот столько? — Он что-то показал пальцем, но в темноте не было видно его руки. — Не легше ли было мне поехать на Урал куда-нибудь или в Сибирь? Нет, не знаешь ты, товарищ Дементьев, сколько ночей не спано, сколько дум передумано…

В избе напротив задули свет, и стало еще темней.

— И еще я на войне научился, — продолжал Павел Кириллович, — сам слушаться приказа и уважать приказ, потому что этот приказ идет от Советской власти и от партии. И выполняю их приказы. И тебе, товарищ Дементьев, советую. Вот райзо приказал не давать, я и не дам.

— И так вот и будете сидеть сложа руки?

— Как это — сложа руки? Ты вот не знаешь, а я зерно давал на свой риск. А потом бумага пришла — я обратно взял. Должен я подчиняться?