Чтение онлайн

Как вы понимаете, Майкл, заниматься всем этим было совсем не просто. Становясь старше, я все с большей отчетливостью сознавал, что мать моя слишком глубоко погрузилась в пучину безумия и уже не способна вести дела. Фактически управлял плантациями один из моих родственников, точнее, двоюродный брат, Августин. Он и распоряжался всеми доходами от них — естественно, по собственному усмотрению.

К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, я свободно читал и писал на семи языках и постепенно взял на себя — пока, конечно, негласно — обязанности главного надсмотрщика и управляющего плантациями. Августину это не пришлось по нраву, между нами вспыхнула ссора, и в припадке ярости я его застрелил.

То было ужасное мгновение.

Поверьте, Майкл, я вовсе не хотел его убивать. На самом деле он первым выхватил пистолет и принялся мне угрожать. Доведенный до крайности, я отнял у него оружие и всадил пулю прямо ему в лоб. Клянусь, я хотел всего лишь как следует проучить зарвавшегося наглеца, но, увы, мой непредвиденный выстрел лишил кузена жизни. Случившееся повергло меня в глубочайшее изумление. Сам убитый едва ли был удивлен больше. Я видел, как смятенная и растерянная душа его, приняв расплывчатые человеческие очертания, покинула бренное тело и растворилась в воздухе.

После этого прискорбного события в семействе нашем воцарился хаос. Приехавшие из других городов родственники в испуге заперлись в коттеджах, а те, кто жил в Новом Орлеане, поспешили вернуться в свои дома. Плантации погрузились в траур по Августину. Священник не замедлил явиться, дабы исполнить свои печальные обязанности. Начались приготовления к похоронам.

Тем временем я сидел в своей комнате и заливался слезами. В том, что за совершенное преступление меня, как и всякого другого, ожидает самая строгая кара, я не сомневался. Каково же было мое изумление, когда я понял, что страхи мои напрасны.

О каком-либо наказании не было и речи. Напротив, все боялись меня, в том числе даже жена и дети Августина. Меньше всего они хотели вызвать новую вспышку моего гнева и потому поспешили заявить, что произошедшее было, конечно же, «трагической случайностью», они скорбят, но не имеют ко мне ни малейших претензий.

Моя мать наблюдала за происходившим с откровенным удивлением, однако без особого интереса, а по окончании погребальной церемонии лишь сказала:

— Теперь ты можешь взять бразды правления в свои руки.

Вскоре явился дух. Он принялся игриво подталкивать меня под локоть, потом, к немалому своему удовольствию, вырвал из моих пальцев перо и улыбнулся в зеркале, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

— Джулиен, — сказал он, — я мог бы сделать это втихомолку — так, чтобы никто ни о чем даже не догадался. Спрячь свой пистолет. Он тебе больше не пригодится.

— Значит, ты способен на убийство?

— Для меня это пара пустяков.

Тогда я рассказал ему о двух недругах, которых успел нажить. Один из них — учитель — посмел оскорбить мою обожаемую сестрицу Кэтрин, другой — лавочник — самым наглым образом мошенничал и обманывал нас.

— Убей их, — распорядился я.

Дух не замедлил выполнить приказ. Не прошло и недели, как оба врага нашли свою смерть: один погиб под колесами тяжелой повозки, другой неудачно упал с лошади.

— Для меня это не составило никакого труда, — сообщил довольный дух.

— Не сомневаюсь, — только и ответил я.

Сознание собственного могущества буквально опьянило меня. Не забывайте, Майкл, мне минуло всего пятнадцать, и в те годы, перед войной, мы, плантаторы, жили в полной изоляции от всего остального мира.

Случилось так, что потомки убитого Августина оставили наши владения. Они отправились вглубь Байю и там на плодородных землях основали плантацию Фонтевро. Но это совсем другая история. Как-нибудь на досуге вы непременно должны совершить путешествие вверх по реке, свернуть в долину у Солнечного моста и отыскать развалины Фонтевро — ведь там произошло немало судьбоносных событий.

А сейчас позвольте мне упомянуть о еще одном немаловажном обстоятельстве. Дело в том, что Тобиас, старший сын Августина, проникся ко мне неистребимой враждой. В день, когда я застрелил его отца, он был малым ребенком, едва умеющим ходить. С годами ненависть, которую Тобиас питал ко мне, разгоралась все сильнее, хотя семья его процветала и носила славное имя Мэйфейр, а потомки его вступали в брак с достойными представителями нашего семейства. Линия Тобиаса была лишь одной из многочисленных ветвей нашего пышного родословного древа, весьма сильной и прочной. Полагаю, вам известно о том, что впоследствии я оказался весьма тесно связанным с этой семейной линией и что именно к ней принадлежит Мона.

Однако вернемся к прерванному рассказу. Итак, жизнь текла своим чередом, Кэтрин день ото дня расцветала и хорошела, а Маргарита, напротив, увядала. Создавалось впечатление, что дочь, подрастая, забирает у матери красоту и жизненную энергию. Хотя, думаю, в действительности ничего подобного не происходило.

Маргарита по-прежнему с маниакальным упорством предавалась своим опытам. Она то пыталась оживить мертвых младенцев, то просила Лэшера войти в их тела и привести их в движение. Однако воскресить кого-либо Лэшер был не в силах. Очевидно, сама идея, владевшая всеми помыслами матери, была совершенно абсурдной.

Тем не менее она не желала оставить свои эксперименты и все чаще вовлекала в них меня. Со всего света мы выписывали книги, содержащие сведения по черной магии. Рабы, которым случалось захворать, непременно обращались к нам за лечением. Мы с матерью достигли в этом деле такого искусства, что большинство обычных болезней исцеляли простым наложением рук. Лэшер всегда был нашим верным помощником, и в случае, ежели ему были известны какие-либо важные обстоятельства — например, он знал, что причиной недуга послужило случайное отравление, — он обязательно доводил их до нашего сведения.

Время, свободное от занятий магией, я, как правило, проводил в обществе милой сестрицы Кэтрин. Я возил ее в Новый Орлеан, где мы посещали оперу, балет или драматические представления, обедали в лучших ресторанах, а потом гуляли по городским улицам. Таким образом Кэтрин получала возможность посмотреть мир — удовольствие, которому женщина в те годы могла предаваться лишь в соответствующем сопровождении. Должен заметить, что сестра моя, изящное, хрупкое создание со смуглой кожей и прекрасными темными волосами, по-прежнему оставалась воплощением невинности; она была исполнена любви, а вот ум и сообразительность отнюдь не входили в число ее достоинств.