Чтение онлайн

Проводив облако, такое же сиреневое, как и бульвар за моей спиной, — он весь в сиреневом цвету, — я снова смотрю на него, и он не кажется мне больше грустящим. А чего грустить? Разве птица грустит о птенцах, вылетевших из родного гнезда? Не грустит, а радуется полету, желая птенцам удачи.

Прощай, мое гнездо, моя птица, мое родное училище. Теперь я сам птица и лечу туда, куда зовет меня мой рабочий долг. Автобуса нет, а мне так не терпится (в который раз!) раскрыть синие корочки и прочитать то, что в них написано. Достаю и, пряча глаза под козырек ладошки, читаю:

Слышу, как, шепелявя шинами, приближается автобус. Вскакиваю и в задумчивости, не закрыв корочек, показываю диплом водителю. Надо бы сезонку, а я диплом! Спохватываюсь, когда в репродукторе слышу отеческое, с хрипотцой:

— Садись, рабочий класс, поехали!

Электричка строчила, строчила, и я, оглядываясь назад, видел, тянула и тянула стальную стежку, сшивая лесные просеки, мосты, переезды… Вагон, битком набитый, тяжело, по-слоновьи, приседал на спусках, кидался из стороны в сторону на поворотах, будя впадающих в дрему пассажиров, и благоухал всеми запахами недавнего завтрака: хлебом, чаем, селедкой, табаком, а то и вином с утреннего похмелья.

Я ехал в Ведовск. Всего-навсего в Ведовск, тихий подмосковный городок, а мне казалось, что я еду в сказку, потому что Ведовск был моим будущим, а будущее всегда и всем кажется сказочным. И все, на что падал мой взор, тоже представлялось мне сказочным — девушка, сидевшая напротив и таинственно смежившая голубые ресницы над книгой с таинственным названием «Таморпос»; небо, расписанное нотными линейками; рыжебородый дирижер, растопыривший пальцы поднятых рук… И хотя сказка тут же оборачивалась былью, книга — «Сопроматом», если читать не вверх ногами, нотные линейки — проводами, дирижер — солнцем, руки — лучами, все равно ощущение окружающего продолжало быть сказочным.

Это случилось вскоре после того, как по радио объявили Ведовск. Поезд еще жал, не сбавляя скорости, но пейзаж уже шел индустриальный, городской. Шахматной фигурой высунулась из-за леса кирпичная труба; толстые, в колючем плену, за проволокой, выступили баки, хранители горючего; заводской двор.

Ворота вместе с заводским двором отвалили в сторону, поезд пошел тише, завидев, должно быть, платформу, к которой собирался причалить, и тут все мы, все едущие — стоящие и сидящие — вдруг увидели в окне… лошадь. Не просто лошадь, хотя лошадь сама по себе в наше время уже диковинка, а лошадь, во весь опор летящую во главе широкой, как площадь, телеги. Встречные машины, завидев телегу с лошадью, испуганно шарахались к обочине и злобно выли ей вслед. На телеге, пританцовывая и держась друг за друга и за вожжи, бесновались два волосатых существа. На них были голубые в цветочках, похоже, из клеенки, штаны, сандалеты на босу ногу и пестрые, как зебры, курточки, сшитые из матрасного материала. Они горланили, гикали, гаркали, подгоняя лошадь, и поминутно грозили нам кулаками. Ну ясно, они хотели во что бы то ни стало обогнать наш поезд!..

Наконец, когда он замедлил ход, им удалось это. Они обошли нас, и дорога увела их куда-то в сторону…

Мы, пассажиры, как делимое, сразу распались на две части. Одни, негодуя, осуждали сорванцов, другие, поощрительно ухмыляясь, одобряли. Мне, мысленно примкнувшему к первым, странно было смотреть на этих вторых. Крутой вираж, выбоина, МАЗ на развороте — и поминай как звали, верная гибель!.. Не могли же вторые не предвидеть этого, восхищаясь сорванцами. Или у всего, что есть нелепого в мире, всегда находятся сторонники и подражатели? Задумавшись, я так и не нашел ответа. Поезд остановился, меня вместе с другими, как тесто, выдавило из вагона и выкинуло на противень перрона.

Я собрал себя в форму, поправил фуражку, одернул короткополую курточку, унизанную деревянными клинышками-пуговками, как есть поплавками, и нырнул в тоннель, ведущий в город.

Ведовск открылся в развилке дороги весь в светлых родинках лужиц от прошумевшего ночью дождя — он и в Москве шумел, — с домами-громадинами слева и цирковым куполом завода справа. По этому цирку, да еще по запаху невероятной силы и редкостного вкуса я сразу узнал его — мой, хлебный!

Где-то что-то протарахтело и по звуку напомнило телегу, виденную из окна вагона. Телегу, бесенят на ней и лошадь, напропалую кующую копытами по мостовой. Переходя улицу, я лишь в последнюю секунду оглянулся, чтобы определить источник внезапного грохота, раздавшегося над самым моим ухом.

Эта секунда спасла мне жизнь.

Увидев разинутую пасть лошади, я отпрянул назад, инстинктивно зажмурившись, а когда открыл глаза, то увидел себя в объятиях двух волосатых существ, из которых один поддерживал меня справа, другой слева. Существа были т е с а м ы е: в штанах из клеенки, в сандалетах на босу ногу и в полосатых, как зебры, курточках, сшитых из матрасов. А где же были телега и лошадь? А тут же, поодаль, через дорогу. Лошадь, понурив голову, смущенно поколачивала копытом тротуар, а телега, на крутом вираже проломив забор, уже без лошади, торчала в его дыре. К месту происшествия со всех сторон спешили люди. Вереща, как соловей, со стороны станции бежал милиционер.

Увидев, что я пришел в себя, волосатики попытались оставить меня и задать стрекача, но я качнулся, падая, и они, не сговариваясь, снова вцепились в меня.

Это был опыт. Я и не думал падать. Просто притворился падающим, чтобы удержать ребят. И это не было предательством. Окруженные со всех сторон, куда они могли улизнуть? Это было проверкой. После того как они, не убежав, вторично кинулись мне на помощь, я, еще не зная, кто они такие, точно знал, ч т о о н и т а к о е — люди, не способные на последнюю подлость, когда топят других, спасая свою шкуру. Они не утопили меня, не бросили на произвол судьбы, а остались со мной, хотя знали, теперь-то уж им не уйти от расплаты.

— Как вас зовут? — спросил я у мальчишек.

— Ванька, — буркнуло справа.

— Ленка, — буркнуло слева, но я не успел вслух удивиться женскому полу своей собеседницы, потому что тут же был притянут к протоколу в качестве потерпевшего и свидетеля. К нему же вместе со мной были притянуты замешкавшиеся на месте происшествия какая-то женщина во всем синем и какой-то старичок в поношенной шляпе, сидевшей на нем, как воронье гнездо. Остальные свидетели испарились, как дождинки, упавшие на горячую плиту.