Чтение онлайн

–  Я за справедливость!
– шумел он, мотая тяжелой головой.
– Летом от темна до темна сено косим. А для кого? Сами не знаем, потому как нам не говорят - скрывают.

–  Для подсобного хозяйства, - пытался урезонить его Филипп Хмелько.

–  Что еще за подсобное? Кому оно подсобляет?
– не унимался Чур.
– Нет таких законов, чтобы заставлять меня работать неизвестно на кого. И правду Ярослав говорит: лесник на то и лесник, чтобы за лесом присматривать, а не дома строить и не сено подсобникам заготавливать. Верно, Иван, я прав?

Он уставился мутными глазами на Чупрова.

–  А то нет?!
– подтвердил Чупров, суетливо мечась взад-вперед.
– Лето, сушь, пожары, опять же самые порубки, потравы на делянках молодняка - лесник должен из леса не выходить и денно и нощно, а его отстраняют. Кому-то сено понадобилось.

–  Кому надо, тот пусть и косит. Мы не батраки. Верно, Филипп? Нет, ты скажи, правду я говорю?
– приставал Чур, но Хмелько только мычал что-то невнятное, осторожно, боязливо поглядывая на Ярослава, поступок которого никак не укладывался в его понятии. Разве можно выступать против начальства? И так смело. А этот Чур, ну чего он пристал?
– Молчишь, Филипп? Знаем, почему молчишь. Потому что сам в батраках ходишь. У Погорельцева!

Хмелько метнулся было в сторону, потом к двери, будто хотел уйти от беды, да опомнился, вернулся: еще, чего доброго, подумают, что пошел начальству ябедничать. Ведь он понял, из-за чего Чур так его назвал. А Чупров уточнил, для Серегина специально пояснил:

–  Батрак, Филипп, А то нет?! Сено для Погорельцева косишь? Каждый год. И ты, и сын твой. А он тебе за это платил? А? Скажи - платил?

–  Не твое дело. Может, и платил, - отмахнулся Хмелько. "Что за люди - и какое им дело?.. Оно конечно - труды. И для своих коров накоси, и для коровы лесничего накоси. И для какого-то подсобного хозяйства накоси. А годы не те. Попробуй-ка, отмахай косой. Руки всю ночь ломит, и спина гудит, как телеграфный столб. Хорошо, сын помогает".

–  А тетя Феня на кого батрачит?
– наступал Чупров.

–  Нас это не касается, - отмахнулся Хмелько.

–  Вона как, - подхватил Чур.
– Его не касается А кого должно касаться. Меня? Чупрова? Ярослава? Екатерины Михайловны? Погорельцева? Скажи - кого?
– Он поднялся, нескладный, высокий, длиннорукий, голосом с хрипотцой говорил уже Ярославу: - Тетю Феню знаешь?

–  Уборщица наша?
– ответил Ярослав, внимательно слушая Чура.

–  А по штату числится лесником. Что, не знал? Зарплату получает как лесник. А уборщица так, для виду. Подметет, протопит и уйдет, потому как дома у нее главное хозяйство. Две коровы: своя да Погорельцева, два кабана - свой да опять же Погорельцева. За ними уход нужен. А кто будет ухаживать? Сам Валентин Георгиевич? Или супруга его? Так ей некогда, она при деле - учителка. Вот и батрачит тетя Феня.

–  Она что, жалуется? Кто ее заставляет?
– петушком подбежал Хмелько.

–  Зачем жаловаться? Ей неплохо, - спокойно посмотрел на него сверху вниз Чур и скаламбурил: - Будешь жаловаться - не будет жалованья.

При появлении Екатерины Михайловны все умолкли.

–  Ярослав Андреевич, вас просит Валентин Георгиевич, - сказала она многозначительным тоном и скрылась за дверью.

Серегин возвратился от лесничего через три минуты, встреченный молчаливым вопросом лесников, в глазах которых он теперь, окончательно утвердился как человек большой справедливости, честный и смелый. Объявил весело:

–  Товарищ Виноградов желает со мной лично познакомиться. Еду в город.

Чур свистнул, подняв взор к потолку, а Хмелько то ли с сочувствием, то ли с укором покачал головой, приговаривая неопределенно:

–  Вот так-то, значит,

–  И ничего не значит. Не пугай - не на того напал, - скороговоркой отчитал Чупров.
– Ты, Серегин, держи линию твердо, как солдат. За тобой правда. А то нет?

–  Передай этому самому Виноградову, что лесники не пойдут на его особое задание, - сказал Чур, размахивая длинными кулакастыми руками, и прибавил, взглянув ехидно на Хмелько: - Все, окромя батраков.

–  Это вы уж сами скажите.

–  И скажем. А то нет?
– горячился Чупров.
– Вот пойдем к Погорельцеву и скажем.

Все были на стороне Серегина, только Хмелько метался по террасе и никак не мог определиться. Пожимая плечами, ахал, вздыхал, приговаривая:

–  Дела-а-а, братцы.
– Он как будто и Ярославу сочувствовал, советовал сердечно: - Ты уж большое начальство не звери, лучше по-хорошему. Начальство, оно, сам знаешь, не любит, когда ему перечат.

–  Да вы за меня не беспокойтесь, Филипп Зосимович, - улыбнулся Ярослав.
– Недалеко от лесхоза горком партии. Разберемся, кто прав, а кто ошибается.

–  А то нет?!
– подбежал Чупров.
– Из лесхоза иди в горком. К первому секретарю. Непременно. И про все расскажи: и про сенокосы, и про коров, и про тетю Феню.

От лесничества Ярослав пешком пошел по шоссе, чтоб сесть на пригородный автобус, который ходит здесь с интервалами в тридцать минут. Где-то в вышине, осененный голубым небом, неумолчно переливался серебристый ручеек жаворонка, чистая, прозрачная, как воздух и синь, мелодия его. Неутомимые жаворонки, ослепительное солнце, синее-синее небо, сладковатый воздух, от которого кружилась голова и сильнее стучало сердце, отвлекали Ярослава, и он перестал думать о Виноградове, о Погорельцеве, но твердо решил доказать свою правоту во что бы то ни стало. Нет, он не хлопнет дверью и не напишет заявление с просьбой уволить по собственному желанию, потому что такое означало бы расписаться в своем малодушии. И лес он уже не оставит, потому что должность лесника его вполне устраивает. Зачитываясь книгами о лесе, он понял, что это и есть его настоящее призвание: не живопись, а именно лес, сочетающий в себе и поэзию, и живопись, и музыку. И тогда он решил готовиться поступать в институт лесного хозяйства.

Асфальт шоссе, сухой и теплый, казался каким-то легким, веселым. По нему хотелось бежать. Ярослав пошел до автобусной остановки, распахнув полы куртки и сбив на затылок серую кепку. Вдруг с проселочной дороги на шоссе не выскочила, а медленно выползла машина "Москвич". За рулем сидел Кобрин, а рядом с ним Пашка Сойкин. Ярослав узнал их, и они узнали его. "Москвич" дал газ и вскоре скрылся за бугром.

Мысли копошились в голове Ярослава, как весенние муравьи. Выходит, тетя Феня батрачит у Погорельцева. Ну, так получается. Вдвоем живут, оба работают. У них корова, кабан. Зачем им это? Жадность? Неужели и Алла Петровна?.. Нет-нет, этого быть не может. Просто она не знает, что тетя Феня числится по штату лесником… Да, но она не может не знать, что у них есть и корова, и свинья, и что кто-то посторонний - не сами же!
– ухаживает за этой скотиной. А может, Валентин Георгиевич обманывает ее, говорит, что платит тете Фене? Да. Наверно. Только так. Иначе что же?..

Пока Ярослав дожидался автобуса, события развивались совершенно неожиданным для него образом. Афанасию Васильевичу не сиделось дома. Пчелы были выставлены в сад, коры волчьего лыка и листьев брусники он заготовил достаточно. Посадил вдоль забора три рябины, две лиственницы и четыре куста ирги. Все это было сделано еще вчера. А сегодня, соскучившись по людям, решил навестить своих знакомых. Оседлал Байкала и мелкой рысцой затрусил к лесничеству. Ярослава не застал, зато попал в разбуженный муравейник лесников. Они окружили старика, со всеми подробностями выложили ему все, что тут происходит. Он забеспокоился, как бы парень сгоряча дров не наломал. Надо что-то предпринять.