Чтение онлайн

–  Знаете, о чем говорил Виноградов?

–  Это знать совсем нетрудно.
– Пародируя речь директора лесхоза, Алла продолжала: - "Мы еще не научились работать с полной отдачей… У лесников притупилось чувство ответственности за порученное государственной важности дело. Лес - народное достояние, и за него мы ответственны перед народом".

–  Все правильно, - рассмеялся Ярослав.
– Ну, а я, о чем я говорил - расскажите.

–  Вы говорили очень хорошо. Вы дело говорили. И всем понравилась ваша спокойная убежденность. В общем, вы правильно выступили.
– Это говорилось так серьезно, что и впрямь можно было подумать, что Алла незримо присутствовала на совещании.

Ярославу понравилась ее невинная игра, и он сказал:

–  А вы действительно ясновидица.

–  Или по-простонародному - колдунья, - улыбаясь, добавила Алла.

–  Да, именно колдунья, - сказал Ярослав уже другим тоном.
– Околдовали вы меня…

Произнеси Ярослав эти слова полушутя, с улыбкой, и Алла отозвалась бы так же. Но в дрогнувшем голосе Ярослава и во взгляде, открытом и честном, Алла увидела страх, мольбу, решимость. Его вдруг побледневшее лицо было напряжено, и от этого напряжения вздрагивала верхняя губа. Полагаясь на свое чутье и на его такт, Алла подошла к нему, положила свою руку ему на плечо, тихо покачивая головой, будто говоря: нет, это не колдовство, это что-то другое. Ее горячая рука жгла его плечо, и этот огонь разливался по всему телу. Он ощутил, как неумолимая сила влечет его к ней и он уже не в состоянии проявиться Ему хотелось коснуться ее руки, лица, волос, ее легкого платья, которое вызывающе обтягивало стройную фигуру. Только коснуться.

Осторожно он дотронулся до букета фиалок, который Алла держала в опущенной руке, затем бережно взял ее руку и поднес к своему лицу, будто хотел испить аромата цветов, и робко коснулся губами ее пальцев. Алла не отстранила руку от его губ, не сняла руку с его плеча, она погрузилась в какой-то туман, когда взбудораженные чувства жаждут сладкого безумия. Она положила голову ему на плечо, и Ярослав ощутил запах ее волос, которые касались его лица, глаз, ресниц. Он слышал ее частое дыхание и тихие, нежные, как лепестки цветов, ее слова:

–  Милый… Не нужно… Мы теряем голову. Не нужно, Слава…

Она впервые назвала его так. Ярослава точно бил озноб. Ему казалось, что все это дивный сон, и он боялся пробуждения. Алла незаметно отстранила свои руки…

Они медленно шли по лесу рядом, так что руки их соприкасались, и это прикосновение волновало обоих. Ярослав боялся обидеть ее не то что недостойным, легкомысленным поступком, но даже словом, жестом; для него Алла была воплощением чистоты, и такое сокровище принадлежит Погорельцеву - это нелепо, несправедливо.

–  Завтра лесничий спросит меня, почему я сбежал с совещания.

–  И что ты ему ответишь?

–  Скажу, что спешил на свидание… с Аллой Петровной.

–  Ты с ума сошел!
– воскликнула Алла, делая серьезное лицо.

–  А как же быть?
– Ярослав остановился и посмотрел ей в лицо долгим тающим взглядом.
– Лгать?.. Противно. Неужели нельзя жить без лжи!

–  Есть святая ложь. Ты слышал о такой?
– Алла опять коснулась его руки и точно током ударила Ярослава. "Святая, - мысленно произнес он, не сводя с нее глаз.
– Это ты святая, чудесная, несравненная". А вслух сказал:

–  Ложь есть ложь, грешная она или святая, - как их различить? Противно. Но ничего не поделаешь: жизнь, она всему научит.

Алла почувствовала неловкость и терзалась от того, что он ее не совсем правильно понял. Она вовсе не толкала его на ложь, зная, что его гордая душа не терпит никакой фальши. Слова Ярослава показались ей обидными. Она хотела сказать, что сама поговорит с Погорельцевым, если будет необходимость. Она забылась в путаных мыслях, шла, задумчивая и отрешенная, мучаясь укором совести. Ярослав уловил перемену настроения.

–  Ты расстроена?

–  Нет… Мне хорошо. Мне кажется, я только-только начинаю жить, видеть мир, видеть и понимать прекрасное. Странно. А если б я тебя не встретила?.. Странно… Ты понимаешь, Слава, этого нельзя объяснить. Вот живет человек, что-то делает, ходит на работу, готовит пищу, смотрит телевизор, читает газеты, книги. Чувствует, что где-то есть другая жизнь, не такая, интересная. До того интересная, что даже не верится. А раз не верится, то и желания нет, мечты о другой жизни нет. Понимаешь? Как будто все хорошо - ровно, гладко. Крыша над головой, в доме все необходимое или даже достаток. Муж не алкоголик, не лют, скандалов не устраивает, уважает тебя, а возможно, и любит по-своему. Живешь так, по принципу - день до вечера. В будни ждешь праздников. А приходят праздники, я уже не говорю о выходных, которые - те же будни, так вот, приходят праздники, и ты их не чувствуешь. Гулянки, концерты, гости - это все внешние атрибуты, видимость, формальные приметы праздника. А на душе - будни.

–  Не у всех же так, - осторожно заметил Ярослав.

–  Я говорю о себе. У всех по-разному складывается жизнь, и каждый по-своему ее воспринимает. А вот скажи, Слава, можно так, чтоб на душе всегда был праздник? И в самые что ни есть будничные будни?

–  Нужно. Так должно быть. Это и есть жизнь, - ответил он глухо.

–  Праздник - это, наверно, когда душа поет, когда веришь людям и разделяешь их радость и горе, когда рядом с тобой человек, друг, без которого ты не можешь жить… Наверно, это и есть счастье. Так?

Она остановилась, и вновь их руки соприкоснулись. Сейчас перед ним была не строгая учительница, а девчонка, сбежавшая с выпускного школьного бала. И он уже не робел перед ней.

А весна буйствовала на небе и на земле, она стремительно шла к своей вершине, и лето готовилось принять от нее эстафету. Алла и Ярослав сердцами слушали и тонко понимали музыку весны, наслаждаясь извечным праздником, которого они наконец дождались.

Они вышли к делянке молодого сосняка; на фоне густо зеленеющей, почти темной рамени сосны отливали голубым лоснящимся цветом. Терпко пахло хвоей и солнцем. Деревья дремали в предвечерней истоме. В чаще верещал зяблик.

Цвела рожь. Сизые, как оперенье голубя, волны плавно катились вдаль, к голубой опушке молодого сосняка, и не разбивались с ходу, а тихо гасли, исчезая бесследно в мохнатой хвойной пучине. Сверху, над муаровой зыбью, сверкая в солнечных отблесках и колыхаясь, висела сиреневая дымка пыльцы, пахнущей летними грозами и теплыми дождями. Все двигалось ритмично и слаженно, рождая в душе музыку, раздольную и проникновенную, как Первая симфония Калинникова.