Лесоруб
Шрифт:
Наконец рыбаки вышли на берег и стали делить улов. Вот тут Васька и ахнул: белья около ведра не было.
Долго он искал штаны с рубахой, все кусты обшарил, слезно просил: «Шут, шут, поиграй и опять отдай…» Но шут не отдал. И только когда стемнело, Васька голый, огородами пробрался в свой сад и забился в шалаш.
В доме ярко горела лампа. И было видно в щелку, как на занавеске окна шевелились две головы: они то кланялись друг другу, то стукались лбами. Оттого, что Васька долго подглядывал в щель, у него онемела шея. Он пошевелился, передернул плечами и опять стал смотреть. Теперь в окне торчала одна голова с широченной спиной и смешно размахивала руками.
Хлопнула дверь: на крыльцо вышла Настя. Сбежала по ступенькамам и с мягким шорохом, задевая лопухи отворила калитку в сад. Васька подобрал под себя ноги, прижался к доскам и, передразнивая мать, прошептал: «Несчастье мое, ты здесь?» Но мать позвала необычно ласково:
— Васенька… Сынок…
Озноб передернул Ваську, и он глотнул слезы.
Настя просунула голову в дырку шалаша и охнула:
— Ох, лихо мне! Голый… Где ж твоя одежка?
Васька хлюпнул носом.
— Несчастье ты мое, — вздохнула Настя и быстро ушла в избу.
Вернулась она с праздничной рубахой, вельветовыми штанишками и сандалиями.
— Мама, у нас гости? — спросил Васька, когда мать натягивала ему на ноги кожаные сандалии.
Настя поплевала на руки, пригладила Васькины космы и, взяв за руку, повела в дом. Дорогой она говорила, что у них дядя, что дядя хороший и бояться его не надо. Васька ничего не понимал. Какой дядя? Зачем он пришел? Почему мать вырядилась в шелковое платье, надушилась и треплет по росе туфли, которые, сама говорила, стоят полтыщи рублей?
В горнице на столе тоскливо пел самовар, стояли две бутылки вина, тарелки с огурцами, мясом, сахарница с конфетами, валялся кулек с пряниками. За столом у окна сидел грузный дядя в белой рубахе с распахнутым воротом. Сдвинув к носу брови, он то поджимал, то вытягивал губы, словно сосал конфеты.
— Это приданое мое, Тиша, — сказала Настя и, чмокнув Ваську в макушку, шепнула: «Поздоровайся, сынок».
— Здорово, — буркнул Васька и боком подвинулся к столу.
— Тихон Веньяминович, — глухо проговорил дядя и протянул руку с толстыми, короткими пальцами.
Васька чуть дотронулся до пальцев с желтыми ногтями и еще ближе подвинулся к столу. Он сразу узнал дядю — нового зоотехника. В колхоз он пришел в хромовых сапогах с тупыми носами и в пиджаке, наброшенном на плечи. Васька видел, как зоотехник с мамкой плясали па пятаке елецкого. Он кругами ходил на полусогнутых ногах, размахивал руками и ловко щелкал подошвами, а мамка прыгала вокруг него, как мяч, и, заливаясь, голосила:
Ох ты, ох ты, охточки,
в голубенькой кофточке…
Настя разливала чай и беспрерывно говорила:
— Мальчик он у меня хороший, ласковый. Только с ученьем у него не ладится.
— Наладим, — гудел Тихон.
— Задачки не умеет решать. Ты, Тиша, поучи…
— Поучим.
Васька жевал ириску и потихоньку тягал из кулька пряники.
В пустом доме Федуловых сразу стало тесно. В нем поселился чужой человек и потребовал называть себя папой. Сжалось сердце у Васьки, да так и не разжалось. И вместо «папа» он величал отчима в глаза «Тихон Виньминыч», а за глаза «Вынь-Мин». Настя звала мужа Тишей. Когда она ласково говорила: «Тиша, Тиша», Ваське казалось, что она упрашивает отчима не шуметь.
Васька старался не встречаться с Вынь-Мином. Когда отчим ходил по горнице, стуча каблуками и вытягивая губы, Васька забирался в чулан.
Тихон не забыл своего слова «поучим».
После завтрака он открывал книжку и ногтем делал пометки:
— Это тебе урок до обеда.
В обед он проверял задание. Если отчиму нравилось, он махал рукой, что означало: «Иди на все четыре стороны», — не нравилось — Васька переписывал заново. А вечером они решали задачки.
— Готов? — спрашивал Тихон.
— Готов, — отвечал Васька, чувствуя во всем теле нестерпимый зуд.
Читал Тихон задачки громко, подолгу останавливаясь на запятых и точках:
«В кружке юннатов работает сорок детей, а в кружке «Умелые руки» на тридцать процентов больше…»
Васька старался слушать внимательно, но вскоре забывался и думал: «Вот у нас в школе нет таких кружков. Почему нет? Потому что у нас учительница, а не учитель. Бабам некогда кружками заниматься».
— Понял задачу? — резко бросал Тихон.
Васька вздрагивал и сдавленным голосом сипел:
— Понял.
— Что у тебя с горлом?
Васька кашлял в кулак и крепко стискивал колени.
— Что надо делать?
— Надо, надо… — Васька шевелил губами и выпаливал: — Разделить.
— А если подумать?
Васька смотрел в угол, потом на окна, пожав плечами, неуверенно говорил:
— Сложить.
— Чего сложить?
— Юннатов, — шептал Васька.
— Дурак.
Васька втягивал в плечи голову и торопливо писал. За спиной склонялся Тихон и дышал прямо в ухо. У Васьки ходили колени и потели руки.
…Осенью Тихон привез из города форму школьника и портфель с двумя замками. Костюм был взят на вырост, с пятигодичным запасом, и бултыхался в нем Васька, как карандаш в пустом пенале.
Этой же осенью Тихон сломал Васькин шалаш, а из его досок сколотил борову добротный закут.
Прошел год, и не узнать теперь дома бывшей соломенной вдовы Настасьи Федуловой. Тихон показал себя расторопным хозяином. Заново покрыл крышу, выбелил наличники, перебрал крыльцо и столбы на нем размалевал зеленой краской. Заготовил тес на обшивку дома. Соседка Дюймачиха только успевает ахать: