Чтение онлайн

Кадир произнес:

–  Мне кажется, я знаю, где ты был. Дом еще не построили, когда я оттуда уехал, но… помнишь ли ты ручеек к северу от главной дороги?

–  О да. Это было совсем рядом. Несколько минут ходьбы.

Лицо Кадира посветлело.

–  Как поразительно, что он все еще был там! Мы обычно в нем купались. Всей семьей. Целое лето, в закатных сумерках. А ты в нем плавал?

– Да.

В то же время дня в то же время года. Он лежал на спине в холодной воде и смотрел, как на небе загораются звезды.

–  А огромное дерево еще росло? Такое, с веткой, далеко нависавшей над глубоким концом ручья?

Чикайя нахмурился, но собрал воедино образы, удержанные его эйдетической памятью, склеил из них панорамную картинку и стал искать объект, соответствующий такому описанию. Ничего не обнаружилось.

–  Не думаю.

–  Да нет же, оно должно было там расти. — Кадир обернулся к Мариаме. — Мы часто гуляли по этой ветке до самого конца — она отходила от ствола на высоте около четырех метров, — а потом ныряли оттуда спиной вперед. — Он раскинул руки в стороны и покачался на носках. — В первый раз мне это удалось примерно через час после заката, я ничего не видел кругом, и когда я погрузился в воду, у меня было такое чувство, словно я тону во мраке. Мне было всего девять лет, я так перепугался.

–  Когда я купался в нем, глубоких участков уже не было, — заметил Чикайя, — ручей, должно быть, обмелел.

–  Или сменил русло, — предположил Кадир. — Я плавал в этом ручье за триста лет до тебя. Там, выше по течению, вполне могли что-то выстроить.

Подошла Зифет и приобняла Кадира за талию. Она, по всему судя, отнеслась к Чикайе настороженно, однако должна была понимать, что проблем его визит пока не создает.

Обводя взглядом толпу, Чикайя заметил Софуса, Тарека, Бираго. Он и сам был настороже, а как иначе?

–  Мне пора идти, — сказал он.

Кадир кивнул, нисколько не обидевшись, и крепко пожал Чикайе руку.

–  Я рад, что ты повидал Суарес, — сказал он.

Мариама догнала его уже снаружи.

–  Шла бы ты к своим друзьям, — посоветовал он.

Она не обратила внимания.

–  Ну как, это было невыносимо?

–  Нет. Я никогда не заявлял ничего подобного. Я опасался, как бы не расстроил кого-то своим присутствием. Этого не случилось. Я рад.

–  Ты считаешь все это патологией? Музыку, фото, угощение?

Чикайя сморщился.

–  Не надо тут читать мои мысли. Самая обычная ностальгия. Те же чувства можно развить и к любому другому месту. Ничего отвратительного или назойливого в них нет. Так что невозможность туда вернуться едва ли сломит его. Его излюбленный плавательный бассейн так или иначе все равно бы обмелел и заилился. Ему еще повезло избежать разочарования при виде этого.

–  У вас и вправду каменные сердца.

Ему показалось, что она слегка разочарована. Как если б и всерьез ожидала, что несколько минут, которые он извел, предаваясь воспоминаниям вместе с Кадиром, смогут кардинально изменить его точку зрения.

–  На Сапате никто не погиб. Если что и пропало бесследно, так это скалы и деревья. Если там жили какие-то зверюшки, найдется способ возродить их.

–  Они будут уже не те.

–  Прекрасно.

Чикайя остановился и уставился на нее.

–  А о чем он грустит, как тебе кажется? Он думает о пережитом и потерянном. Мы все этого не чужды. Ему что, кишки выпотрошили? Девять тысяч лет — долгий срок, но обновленная земля Сапаты не дала особо интересных всходов.

–  Они обделены, — настаивала Мариама.

–  Чем же это? Разве что камнями.

–  Воспоминаниями. Смыслом жизни.

–  Ты прекрасно понимаешь, что это ерунда! Когда мы живем, по-твоему? В колониальной эре Земли? Тогда для благородного интеллектуала не считалось зазорным расписывать космологию, в соответствии с которой духи предков обитают у корней гор, а если разгневать духа, живущего в источнике, неурожаи продлятся добрый десяток лет. Тогда земля считалась живой, священной, неповторимой. А теперь представь, что в этот край вторгается орда варваров, приверженцев еще более нелепого культа, и объявляет своей собственностью все, на что падает взор напомаженного щеголя в напудренном парике. Что еще ему остается? Только сражаться за свои земли и цепляться за родную веру. Никто больше не впадает в подобные заблуждения. Никто не путает пейзаж и его неотчуждаемые составляющие.

Мариама многозначительно ответила:

–  Это может объяснить, почему вас вообще не интересует, что находится за Барьером, и почему вы были бы просто счастливы, сумей перенестись в абстрактные пространства и зажить там как бестелые.

Чикайя прикусил язык. Он полагал, что разница ей ясна, но понял, что, возьмись он сейчас разъяснять свои выкладки, там обнаружатся неуклюжие и взаимоисключающие параграфы.

– Сколько тысячелетий Сапата оставалась немодифицированной? Сколько миллионов лет? — спросил он.

Она покачала головой.

–  Никто не знает. Да и неважно. Это могло бы случиться и само собой.

–  Когда же? И сколько детей там бы до этого задохнулись?

–  Ты же не задохнулся на Тураеве. Ты вовремя сбежал.

–  Не у всех это получилось.

–  Не всем это было так уж нужно.

Они подошли к лесенке, ведущей к его каюте.

–  Ты считаешь меня лицемеркой? — требовательно спросила Мариама. — Только потому, что я, путешественница, отстаиваю право людей жить там, где они привыкли?

–  Я не считаю тебя лицемеркой.

–  Я видела перемены своими глазами, — сказала она. — Они происходили сами по себе, по внутренним побуждениям, а не под воздействием силы извне. Они возникали не в ответ на кризис, диктующий те или иные альтернативы. В своем роде это болезненно, не отрицаю. Но это лучше, чем если твой путь определен игрой бессмысленного случая. Когда я прибыла на Хар’Эль, там как раз начиналось такое вот подлинное возрождение. Люди пересматривали собственные обычаи, не подорванные внешними факторами, по доброй воле. Во всем сомневались. Все стало текучим и непостоянным. Это было самое замечательное место, где мне довелось жить.