Чтение онлайн

– А еще лучше биту и несколько зубов! – терпеливо сказала Хаара, имевшая об интеллекте своего оруженосца довольно предвзятое мнение.

Ламина ухоженными длинными ногтями чистила мандарин, манерно роняя себе под ноги шкурки. Таамаг некоторое время, сдерживаясь, наблюдала за ней, а потом не выдержала и брякнула:

– Тьфу! Глаза б мои не глядели! Такой рукой и вмазать никому нельзя!

– Знаешь, а для меня это не цель, – сказала Ламина и, задумавшись, добавила: – И если вмазать нельзя, зато можно поцарапать!

Улита, проходя мимо, будто случайно зацепила Ламину плечом. Ламина ей активно не понравилась. Если честно, Меф даже не понял причину. Им нечего было делить, да и знакомы они были мало. Впрочем, у многих женщин так. Антипатия вечно бежит впереди симпатии, часто оборачиваясь, чтобы не получить по макушке.

«Вот оно – добрая и добренькая! А ведь точно: громаднейшая разница!» – подумал Меф, вспоминая слова Дафны.

Задев Ламину, Улита остановилась.

– Ой, извините! Я думала: тут пустое место! – сказала она милым голоском.

Ламина не осталась в долгу.

– Старайтесь не думать. Вам вредно, – отвечала она снисходительно.

Улита не нашлась чем парировать и проследовала дальше, благоразумно притворившись глухой.

– Тьфу! Единственное, кому я не завидую, – это красивым женщинам! – раздраженно бросила она Мефу.

– Это почему еще? – подозрительно спросил Буслаев.

– Красота – это все равно что на глазах у всех дать слюнявому идиоту мешок с бриллиантами, отправить его с детской лопаткой закапывать их на Красной площади и удивляться, что он придет зареванным и без лопатки! Двести раз несчастна та красивая, которая просто красива и больше ничего!

– Не понимаю.

– Со временем разберешься! Красота – это мешок. Но если в мешке ничего не лежит, что можно сказать о лопухе, который таскается по улицам с пустым мешком?

– А ты разве не красива? – спросил Меф.

– Кто? Я? С чего ты решил? Я само солнце – так же толста, кругла и прекрасна! – изрекла Улита. Она была примечательна уже тем, что, формулируя любое правило, себя всегда оставляла за скобками.

Обнаружив рядом со светлыми стражами Эссиорха, ведьма напряглась. Некоторое время она старалась не смотреть на него, огибая его взглядом по самой замысловатой траектории. Внезапно решившись, ведьма тряхнула головой и с просветлевшим лицом направилась к Эссиорху. Меф услышал, как, обращаясь к нему, Улита сказала:

– Жил-был доктор, и была у него кошечка Шизофрения. И родилось у нее четверо котят – Психоз, Кифоз, Сколиоз и Мир-Дружба-Жвачка.

– А Мир-Дружба-Жвачка почему? – озадачился Эссиорх.

Улита поскребла ногтем мизинца нижнюю губу.

– Ну, может, ему на минуту захотелось перестать выпендриваться? – предположила она, протягивая Эссиорху руку.

Меф озирался, пытаясь среди темных стражей нашарить глазами Гопзия. Гопзия он не обнаружил, однако откуда-то сбоку к нему подскочил Ромасюсик.

– О! Какие люди! Сто тонн приветствий и семь вагонов восхищения!

– Тебе не надоело? – тоскливо спросил Меф.

– Смотря что, – немедленно откликнулся Ромасюсик.

– Болтать и врать!

– Тогда нет.

– Я так и понял. А где Прасковья?

– О! Праша вон там! – с готовностью сообщил Ромасюсик, пальцем выцеливая не замеченный Мефом деревянный помост.

На нем в кресле, в равной степени похожем на трон и одновременно не похожем на него – опять дальновидная мудрость дядюшки Лигула! – сидела Прасковья. Кроме охраны, ее окружала и свита – с десяток стражей, смотревших с большим подобострастием и готовых исполнить любой приказ, если таковой последует.

Судя по явно раздутому количеству приближенных особ, Меф заключил, что основной штат подхалимов у Прасковьи еще не сформировался. Самые дальновидные кучкуются, разумеется, вокруг Лигула, отлично понимая, кто именно в преисподней раздает тумаки и копеечки. Но все же и к Прасковье уже приглядываются.

На Мефа Прасковья не смотрела. Лишь однажды он ощутил ее обжигающий, вскользь брошенный взгляд.

– А ты почему не там? Тебя что, уволили? – спросил Буслаев у Ромасюсика.

Шоколадный юноша оскорбился и выпятил нижнюю губу.

– Меня уволить нельзя! – произнес он таинственно и тотчас, спохватившись, что ляпнул лишнее, залебезил, засуетился, заметался вокруг Мефа.

– Верь: всем сердцем я с тобой! – воскликнул он с пафосом и тут же без нравственной раскачки и колебаний добавил: – Слушай, если тебе чуточку не повезет, могу я тэйкнуть твои высокие ботинки?

Меф не сразу понял, что значит «тэйкнуть», пока не вспомнил значение глагола «to take».

– А у Гопзия ты попросил чего-нибудь «тэйкнуть»? – уточнил он.

Ромасюсик скромно порозовел.

– Ну как тебе сказать…

– Да так и скажи, как есть!

– Куртяшку. Но не эту, что на нем. У него другая есть, с подшитыми пластинками брони! – сказал он.

– Приятно видеть человека, который при всяком раскладе чего-нибудь да выиграет! – похвалил Меф.

Ромасюсик довольно хрюкнул. Болтливость вступила в нем в схватку с осторожностью и уложила ее дружеским ударом лома между голубых глаз.

– Даже больше, чем ты думаешь! Видишь того быстроглазенького? – шепнул он.

Меф попытался увидеть. Быстроглазенький тотчас застенчиво отвернулся и стал почти прозрачным.

– Он принимает ставки. Если поставить на тебя один эйдос, можно выиграть пять. Все уверены, что тебя ухлопают… У меня самого эйдосов нет, но я попросил у Прашечки!

– А вот и он, дядя Вася-почтальон! – внезапно услышал Меф голос Улиты.

Он повернулся и в толпе расступившихся стражей увидел Гопзия. Стремительный, радостный и легкий, красавчик летел к нему, едва касаясь земли.

– Не то чтобы совсем эльф… Те, когда бегут по траве, даже травинка не пригнется. Скажем так: эльф, страдающий ревматизмом, – вполголоса произнесла Улита.