Чтение онлайн

Они оказались в коридоре, освещенном круглыми стеклянными масляными лампами. Здесь было тихо, как под землей, – ни голосов, ни шума деревьев. Потом что-то разбилось совсем рядом и кто-то громко вскрикнул – и снова настала мертвенная тишина.

Сулла провел пленника через весь коридор, затем по лестнице наверх – и вот они оказались на плоской крыше двухэтажного дома. Отсюда были видны лишь стены соседних строений и часть ограды – больше ничего, так что Альбин не смог, сколько ни старался, даже приблизительно оценить надежность своей тюрьмы. На крыше находилось ложе, без одеял и валиков, голое и какое-то с виду костлявое. Имелся вазон с неприятным на вид мясистым растением, которое источало едва приметный гнилостный запах. Даже небо над головой не радовало здесь Альбина – оно выглядело плоским и серым, точно было еще одной крышей, неотъемлемой часть всего комплекса латифундии Метробиуса.

Альбин, конечно, знал, что этот Сулла за ним внимательно наблюдает и уж наверняка от души потешается, но ему было это безразлично. Он приблизился к краю и заглянул в ближайший перистиль. Карлики находились там. Они сидели на корточках среди причудливых низкорослых статуй и фонтанчиков с толстой, короткой струей, – сами похожие на скульптуры, такие же неподвижные и непропорциональные, с большими головами и короткими туловищами. Их лица были очень мрачны, однако следов дурного обращения Альбин не заметил. Как и говорил Сулла, карликов было четверо – двое оставались на свободе и, несомненно, поддерживали со своими братьями телепатическую связь. А Тэкла? Альбину страшно было и помыслить о том, что Летающая Тэкла могла оказаться в плену. Неизвестность мучила его, а спросить у Суллы он не решался.

Недолго думая, Альбин вложил пальцы в рот и свистнул. Резкий звук почти сразу утонул в ватной тишине, но карлики его услышали. Забавно было видеть, как в перистиле ожили четыре фигуры – подскочили на месте, закрутили головами во все стороны, а после задрали бороды и одинаково уставились наверх, на крышу. На прочие фигуры – раскормленных амуров и дриад – свист Альбина не произвел никакого впечатления. Они по-прежнему стояли, оттопырив каменные зады или выставив серый от пыли живот.

– Это патрон! – завопили карлики и стали подскакивать на месте, размахивая руками и дрыгая в воздухе ногами. – Патрон! Вас не оскорбляют? Вас хорошо кормят? Патрон, вы целы?

Альбин скорчил гримасу – таинственную, по его мнению, – и взмахнул руками, как будто собирался взлететь. Поначалу карлики совершенно не поняли намека.

– Патрон! – завопили оруженосцы, заметавшись внизу, как перепуганные мыши. – Не делайте этого! Вы убьетесь!

– Дураки! – в сердцах сказал Альбин и еще раз повторил взмах.

На бородатых лицах вдруг появилось понимание, сразу на всех, и братья энергично и многозначительно замотали головами. Альбин вздохнул с облегчением. Он даже взялся за грудь, чтобы показать, как отлегло у него от сердца.

– Скажите им, патрон, – крикнул один из братьев, – пусть перестанут давать нам одни овощи!

– Да, – поддержал его второй, – пусть кормят мясом!

– Можно крольчатину, – добавил третий. – Тут держат кроликов, мы видели.

– Ладно, – обещал Альбин, – спрошу.

И он отошел от края. Сулла все это время внимательно наблюдал за ним, и Альбину вовсе не хотелось давать ему лишний материал для размышлений. Сулла и без того узнал о пленнике слишком много. Сейчас в душу полезет.

И точно.

– И почему это вы так привязаны к этим уродцам, дорогой Антонин? – спросил Сулла сиропно. – Почему я, такой горячий и совершенный, не способен растопить ваше сердце, а некрасивые бородатые фавны столь вам милы, что вы готовы позабыть о себе и прыгнуть к ним с крыши?

Альбин чуть улыбнулся – хвала Ангелам, Сулла не понял!

– Потому, – ответил пленник, – что у меня с этими карликами было общее детство и они – мои оруженосцы. Кстати, нечего называть их фавнами. Они добрые христиане и не раз видели Спасителя.

– А как увидеть Спасителя? – Сулла глядел на Альбина так, что тому и впрямь захотелось сигануть в соседний перистиль. – Видите, я готов на все, лишь бы стать к вам чуточку ближе!

– Чтобы увидеть Спасителя, нужно обладать душой и иметь своего Ангела… – Едва Альбин выговорил эти слова, как ощутил всю неуместность их здесь, посреди кощунственной латифундии. – Отвяжитесь, Сулла, это не вашего ума дело, – сказал он.

– А вы жестоки. Это возбуждает, – выдохнул Сулла.

Альбин поглядел на него мутно. Сулла больше не был ему ни страшен, ни жалок – он сделался скучен. Странно, подумал Альбин, много лет не вспоминал детства, а тут хлынуло потоком: и как всемером с близнецами лазили на крышу пускать хлопушки, и как делали воздушного змея с длинным хвостом в виде десяти нанизанных на нитку бумажных рыбок, и как их воспитывал Шестилапый и как потом – уже на исходе детства – они погребали его и плакали, не скрываясь и не стыдясь. Эти годы представлялись Альбину некоей несокрушимой цитаделью, залогом его человечности; они объединяли патриция с карликами-оруженосцами и представляли собою неиссякаемый источник силы для внутреннего сопротивления всем этим Суллам, сколько бы их ни было, и их синтетическому властелину с ядовитым умом и душой, где гнездятся жирные белые черви.

И так далее – еще десять или двенадцать куплетов, то от лица страдающего проказой короля Боадуэна, то от лица его нежной супруги, самоотверженной Комниной.

Эту песню Тэкла сочла очень трогательной. Братья и сестры из ордена воинствующего милосердия летальных мутантов во имя прокаженных королей (так полностью называлась организация, покровительству которой отдала себя Тэкла) пели ее сурово, на монотонную, но вместе с тем завораживающую мелодию. У многих были атрофированы голосовые связки, и они могли лишь сипло подтягивать; другие, напротив, обладали прекрасными, сильными и высокими голосами, и все они сливались в таинственный, суровый хор. В песне говорилось о болезнях, о верности, о смерти, о соединении возлюбленных, о добрых делах, жестокости, вероломстве, семи доблестных пасынках и младшем сыне, о злосчастном верном графе, которого обвинили в измене, о святом городе – словом, обо всем, что только может растрогать сердце, склонное к возвышенному. Когда песня закончилась, Тэкла разрыдалась. Она не помнила, когда с нею в последний раз случалось такое.

Летальные мутанты переглянулись, поворачивая головы в капюшонах.

– Ты умягчилась, – объявил Тэкле брат Тимрия. – Ты способна теперь быть с нами. Твое сердце – как пористая губка, могущая впитывать хорошее.

А Тэкла вздыхала сквозь слезы и улыбалась, ощущая себя переполненной сильными и добрыми чувствами. Более всего ее растрогала готовность этих несчастных, несомненно, очень больных мутантов спешить на помощь патрицию, с которым они даже никогда не встречались.

Тэклу препоручили заботам сестры Бригиты, и та отвела ее в гостевые покои орденского дома.