Чтение онлайн

— У меня такое впечатление, что моя душа уже здесь бывала в прошлой жизни.

Ленинградцы тут же подхватили тему «перевоплощения душ», предположили, кем были в прошлом, вообразили, кем будут в будущем. Я в этой болтовне не участвовал — пялился на Таню и, можно сказать, потирал руки, в предвкушении нашего романа.

Мы хорошо провели время, если не считать, что к концу вечера соседний стол оккупировала шумная ватага подростков-хиппи; они явно накурились «травки» и вели себя вызывающе-развязно: кидали друг другу пивные бутылки, из бумажных стаканов устраивали хлопушки.

— Хиппи — варвары, — сказал ленинградец, — оставляют после себя окурки, пакеты, все, что может выдержать пляж.

— А места их тусовок следовало бы сравнять с землей, — добавил мой друг и величественным библейским жестом поднял руку, как бы карая подростков за экологическую безграмотность.

Наши расхристанные соседи распоясывались все больше; на замечания официантов отвечали хамскими словечками. Спектакль затягивался и портил нам вечер; мы с другом осадили юнцов твердыми окриками, а ленинградец показал им кулаки — они у него были внушительных размеров. Столь решительные действия ненадолго охладили пыл хиппи, но вскоре они опять взялись за свое. В конце концов их забрали в милицию, а заодно и нас — то ли как соучастников беспорядка, то ли как свидетелей — «там разберемся», — сказал сержант.

Полчаса мы провели в отделении и за что пострадали, никак не могли понять, тем не менее к этой истории отнеслись с юмором, и ленинградцы и мой друг отправились по домам в неплохом настроении.

А мы с Таней расставаться не собирались — возбужденные вином и объятиями, испытывали сильное влечение друг к другу, но ко мне пойти не могли — у нас с другом была одна комната и хозяйка поставила условие проживания — женщин не приводить. Таня тоже обитала с подругой и, чтобы в темноте приблизить светлый момент, нам ничего не оставалось, как направиться в парк. В укромном уголке парка среди фиговых деревьев мы и набросились друг на друга, и что запомнилось, так это ветры: морской, который не могли погасить даже деревья, и ветер страсти, который разрывал нас на части. Да, именно они, особенно второй.

Утром на пляже ленинградки смотрели на нас с восхищением, но подтрунивали над моими ободранными коленями и локтями, и над Таниными синяками на спине.

— Победы не даются без жертв, — с озорством изрек ленинградец.

Дальше они с моим другом в полушутливом тоне стали болтать о том, что при современной скорости жизни человек не способен на долгое напряжение, серьезные чувства, что сейчас эти самые чувства недолговечны, потому и дружба не та и не та семья, и вообще все поверхностно, временно.

Эти пуритане явно кидали камни в мой огород — вероятно, из черной зависти; с другой стороны хотели выглядеть основательными, надежными поклонниками; один выпендривался перед своей возлюбленной, с которой, как я понял из их разговоров, он встречался уже второй год, другой — перед свободной ленинградкой, отношения с которой находились в стадии поиска общих интересов, и мне было ясно — до конца отдыха он в лучшем случае прикоснется к ее мизинцу. Он никогда не изменял своему стилю и все его романы протекали в подобном замедленном темпе: если через неделю после знакомства он обнимал женщину, то можно было с уверенностью сказать — через месяц ее поцелует, а еще через полгода предложит лечь в постель; обычно, к этому времени его возлюбленная находила себе другого, а ему предлагала остаться друзьями.

Наш с Таней оглушительный роман развивался успешно — в парке мы провели еще две ночи, а затем у влюбленных ленинградцев закончился отпуск, они уехали и освободили террасу, которую занимали; на нее переселилась Таня и мы уже встречались в цивилизованных условиях, хотя и украдкой.

Дело в том, что хозяин Тани, какой-то работник поссовета, сдавал комнаты только «пристойным женщинам» (сдавал весь дом, сам ютился в сарае) и, вроде нашей хозяйки, ставил определенные условия; прежде чем сдать террасу влюбленным ленинградцам, этот блюститель нравственности потребовал их паспорта и бедной парочке пришлось сочинить легенду о заявлении в загсе. Так что мы с Таней ненадолго уединялись на террасе днем, когда хозяин наведывался в поссовет, и после того, как он засыпал в сарае — в этом случае я уходил от Тани под утро, перелезая через забор в двух метрах от террасы. Так все обстояло, прекрасно обстояло.

Что меня поражало в Тане во время наших дневных любовных сеансов, так это ее гибкость — она легко складывалась пополам, так что я одновременно получал и физическое и эстетическое удовлетворение. А по ночам, в темноте, она шептала:

— Возьми же меня скорее, возьми!.. Господи, никогда так хорошо не было!

Во время этих ночей в наших отношениях появилась новая свежая струя. Таня рассказала мне всю свою жизнь, рассказала доверительно, искренне, без всякой рисовки, и я никак не мог понять — для чего так обнажаться перед человеком, с которым связывает только физическое влечение, для чего усложнять и без того незначительную радость?

Она начала с того, как девчонкой стеснялась своей худобы — даже в школу ходила дворами; комплекс неполноценности не покидал ее до восемнадцати лет, именно тогда она встретила мужчину, который разглядел ее женственность и предложил стать его женой. Считая себя никому не нужной дурнушкой, она согласилась.

Он был пятидесятилетний вдовец, невероятный аккуратист, чопорный и строгий; сразу ввел для молодой жены систему запретов: не говорить о шмотках, не пользоваться косметикой, не сплетничать с подругами; требовал от нее без устали стирать, шить, стоять у плиты. «Жена — прежде всего домработница», — повторял он и приводил в пример умершую супругу. По вечерам он изводил ее воспоминаниями из своей жизни, при этом то и дело назидательно поднимал указательный палец: «Жена должна полностью посвятить себя мужу, жить его жизнью, быть сговорчивой, уступчивой, послушной, преданной, ласковой»… О том, каким должен быть муж, он не говорил.

Она из подростков сразу шагнула во взрослый мир, миновав юность и все связанное с ней — совместные открытия с однолетками, увлечения, робкие признания. Уже через год унылой семейной жизни ее потянуло к сверстникам; она увлеклась живописью, стала посещать изостудию, выставки; теперь на нее засматривались молодые мужчины и она почувствовала себя уверенней. Муж устраивал скандалы: «Твои молодые люди посредственности. Раз тебя тянет к ним, значит и ты такая. И серьезные семейные отношения тебе ни к чему».

Она прожила с ним еще два года, но уже из жалости; не имея понимания, духовной отдачи, обедняла свою жизнь, обкрадывала себя; наконец, предложила мужу разойтись. «Вначале найди мне женщину себе на замену», — буркнул он, но вскоре сам подал на развод, а после развода выполнил свой мужской, если не отеческий долг: разменял квартиру — себе нашел однокомнатную, ей — комнату; так же неравноценно разделил мебель, посуду и даже… продукты; и забрал украшения, которые подарил ей (остались от умершей жены; забрал, вероятно, с намерением подарить третьей)…