Летний сад
Шрифт:
Именно чувство сопричастности влекло всех нас в праздничную атмосферу, создаваемую официальными представителями коммунистической идеологии, Первого мая, Седьмого ноября и даже 28 июля, в День Военно-Морского Флота.
Что же касается интимно-романтических исканий, то, по скудости ленинградского лета, выпадали они в массе своей на период знаменитых белых ночей.
Краткий, строго ограниченный какими-то шестью неделями, этот богоданный отрезок времени бередил душу любому – от закаленного в классовых боях ветерана-чекиста до учащегося профессионально-технического училища. Что уж тут говорить о представителях профессий тонких и интеллигентных, многочисленном студенчестве, включая курсантов военно-морских и сухопутных.
Пешие, велосипедные, автомобильные и лодочные прогулки. Вздохи, поцелуи, объятия…
Однажды вызванная из глубин души созерцательность летнего ночного морока остается с очарованным зрителем до конца его дней.
Словно гулевая девка-колхозница в платке, небрежно наброшенном на плечи молочной белизны, пробиралась по небосклону луна.
Чекисту-комсомольцу Андрею Гладышеву не спалось. Он в рассеянном томлении бродил по комнатке-пеналу в мансардном этаже громадного серого дома на улице Ленина. Один обход комнатного периметра, второй, третий.
Направление движения внезапно менялось, юноша присаживался на стул, стоявший у раскрытого настежь окна, и некоторое время наблюдал, как плывут облака. Затем, так же спонтанно, Андрей поднимался на худые кривоватые ноги и вновь начинал ходить.
Враг, которого он так долго преследовал, наконец-то сделал неосторожное движение и проявил себя. Теперь оставалось лишь одно: выбрав удачный момент, впиться хваткими безжалостными клыками в тело загнанной жертвы и заслуженно вкусить радость долгожданной победы.
Коктейль из адреналина и азарта разогрел комсомольскую кровь до запредельной температуры, и остудить ее было не под силу ни ветру с Финского залива, крюком заходящему на улицу Ленина через Малую Невку, ни самодисциплине, без которой, как известно, в КГБ не принимают.
Будильник известной на весь СССР марки «Слава» показывал без четверти три.
Андрей с пронзительным чувством собственной никчемности думал о разведенных мостах, о Скворцове и Елагине, которые где-то на Загородном проспекте все же смогли выследить неуловимого Норвежца. Обнаружили и вторые сутки подряд плотно ведут врага, забыв про еду, сон, семьи. А он, комсомолец Гладышев… Да что тут говорить! Дома, возле маминых разносолов! В глазах Андрея стояли самые настоящие слезы.
Он готов был прямо сейчас, вплавь, перебраться на левый берег, чтобы присоединиться к товарищам по группе и ближе к восьми часам утра, как предписывала ему утвержденная генералом Ивлевым инструкция, заступить на вахту оперативного наблюдения за Джейн Болтон.
Бродя по комнатке-пеналу, он представлял себя в это утро: несколько утомленного, но собранного, с обостренной работой возбужденного мозга. Внешне несколько флегматичного, но оттого особенно зоркого и готового предвосхитить малейшие нюансы вражеского коварства и изворотливости. Он уже ловил на себе уважительные взгляды товарищей, ощущал их крепкие, энергичные рукопожатия и слышал короткое напутствие Ивлева: «Дерзай, артист!». Вот в его воображении возникла и финальная сцена: Ивлев, его шофер Сергей, Скворцов и Елагин сидят в салоне служебной «Волги» и наблюдают за медленно удаляющимся в сторону улицы Дзержинского Андреем. «Орел парень-то наш! Какова хватка!» – вроде как самому себе говорит Ивлев, а Елагин с заднего сиденья негромко добавляет: «Ваша школа, товарищ генерал…»
Внезапный лязг и грохот отвлекли комсомольца Гладышева от его непростых дум. Обескураженный, он тупо посмотрел на уроненный велосипед марки «Спорт-шоссе». «Как же это я не заметил?» – Андрей искренне удивился и с опаской вгляделся в темное жерло коридора.
Загорелась тусклая сорокаваттная лампочка, и до него донеслось негромкое брюзжание идущего в туалет отца:
– Лучше бы девку добрую завел, полуночник хренов!
Басистый звук туалетного смыва окончательно сконфузил молодого чекиста, он без сил упал на диван и с головой зарылся в скомканное одеяло.
Задрапированная фиолетовыми облаками луна напоминала своего бутафорского двойника с задника Венской оперы, где снизошедший до «Кольца Нибелунгов» Герберт фон Караян давал отмашку заходящей на посадку вагнеровской валькирии.
Воспоминания Джейн о том вечере в Вене были достаточно ярки, ассоциация возникла легко и непринужденно. Она сидела в мансардной комнате студенческого общежития, на подоконнике, положив утомленные дневной прогулкой обнаженные ноги на медленно остывающее железо карниза и, прижавшись спиной к оконному косяку, сосредоточенно размышляла.
Сначала о непростых отношениях английской разведки с этим городом, что не задались с самой первой акции – знаменитого двойного Гамильтоновского адюльтера. А может быть, действительно была права мама: женщины и разведка – это более органичное сочетание? Ведь удалось же тогда, на заре имперского Петербурга, девице Гамильтон добраться до царя Петра! Если бы не завистливая спешка ее напарника и кузена, что так бездарно провалил свою миссию при первой Екатерине, возможно, весь ход новейшей истории был бы другим!
Да и потом… Хотя особо хвалиться нечем. Всегда примерно одинаковый сценарий, рассчитанный на силу взаимного притяжения между мужчиной и женщиной. Примитивные фантазии сент-джеймс-ских умников для нехитрых трехходовок в духе Иена Флеминга. В результате – временные успехи внешнеторговых компаний и ничего крепкого, стратегического. Пустая трата времени и денег, несколько смягченная во времена Анны Иоанновны Остерманом и чуть позже – алчным Бестужевым.
Высоколобый и романтический сепаратизм Грибоедова ослабили Ниной Чавчавадзе, безжалостно манипулируя совсем еще юной девочкой. А отпрыск древнего боярского рода, легко обойдя безыскусные «аглицкие» капканы, сыграл свою игру. Пришлось действовать, как всегда в минуту реальной угрозы интересам Британии. Британии ли?
В какой момент ближние интересы пузанов из Сити стали подменять собой интересы короны и нации? Насколько справедлива подобная плата за сомнительное удовольствие именоваться старейшей демократией континента?
Даже из англомана Сперанского, с таким трудом проведенного в ближнее окружение царя Александра, не получилось агента влияния, он оказался шалтай-болтаем в коварной интриге вокруг все тех же персидских интересов! Поистине достойно уважения купеческое упрямство при достижении поставленной цели, но цена этой последовательности слишком высока!