Чтение онлайн

— Я т-т-так боюсь, врачи найдут, что она выросла.

— Нет, не выросла. Во всяком случае не сегодня.

— Мы видим некоторое новое образование, — сказал Пол Нессон, указывая на проступившие на томографическом снимке темные очертания опухоли. — Не скажу, чтобы росла она особенно быстро. Впрочем, примерно этого мы и ожидали. Отчасти это обусловлено эффектом массы.

Доктор Пол Нессон, нейрохирург Изабеллы, — молодой мужчина с негромким голосом. Он человек мрачный и в то же время умудряется быть по-настоящему душевным человеком. На фоне всех остальных хирургов, консультировавших нас, Нессон — единственный, кто заявил, что не считает положение Изабеллы полностью безнадежным. Правда, он также сказал, что лекарства от этого заболевания не существует. Он также — единственный, кто выступил со всей определенностью против оперативного вмешательства. Вместо этого ввел прямо в опухоль сразу десять радиоактивных «зерен». Ввел в понедельник, а к пятнице ноги Изабеллы на шестьдесят процентов утратили подвижность.

В течение долгих часов Нессон просиживал с нами в нейрохирургическом отделении, тогда как ноги Изабеллы становились все более неподвижными — начиная с пальцев и выше. Он сказал нам тогда, что утрата функций, «возможно, не является необратимым процессом», но на сегодняшний момент, то есть год спустя, мы убедились в том, что он ошибся.

Никогда мне не забыть взгляда двадцатисемилетней Изабеллы Монро, лежащей в унылой палате, в просвинцованной шапочке, предохраняющей окружающих от вредоносного воздействия радиации, пытающейся пошевелить пальцами, лодыжками, коленями.

— Ну что ж, — сказала она после бесконечного количества неудачных попыток, — я всегда считала, что инвалидные кресла с моторчиками — замечательное изобретение человечества. Доктор, вы сможете подыскать для меня ярко-розовое?

— Мы предоставим вам кресло того цвета, который вы выберете, — сказал он спокойно.

Мы остановились на черном, без моторчика. К тому моменту, когда возникла настоятельная потребность в подобном кресле, концепция ярко-розового цвета уже утратила свою прелесть и актуальность.

Изабелла взглянула на него сейчас, снова перевела взгляд на цветные томографические снимки. Опухоль выглядела на них темной массой, окаймленной красными и желтыми тонами. Она не была больше круглой, мощные радиоактивные зонды превратили ее в бесформенную, ассиметричную массу.

— И что же мы теперь будем делать? — спросила Изабелла.

— Как функционируют ваши ноги?

— Паршиво.

— Еще более ослабли?

— Да.

— А с речью как?

— Тоже х-х-хуже стало. Хотите полюбоваться моими фокусами?

Нессон провел свои обычные невропатологические обследования: проверил коленный рефлекс (практически никакого), глазное яблоко (судорожные подергивания — в избытке), симметрию лица (в норме). Потом попросил ее пройтись.

Изабелла с трудом встала, обеими руками обхватила рукоятку своей палки и с выматывающей душу медлительностью, терпением и сосредоточенностью сделала несколько шагов по комнате. Нессон и я шли по обеим сторонам от нее, готовые подхватить ее. Она развернулась, подошла обратно к своему креслу и буквально рухнула в него.

— Доктор, почему мне не становится лучше?

Нессон ничего не ответил и стал снова просматривать снимки — руки в карманах белого халата, голова чуть наклонена влево. Несколько секунд он стоял в полной неподвижности.

— Я полагаю, настало время проникнуть внутрь и несколько уменьшить объем опухоли, удалить омертвевшие ткани, — сказал он.

— То есть вы собираетесь продолбить мне голову?

— Да, придется сделать это.

— Но, если вы н-н-не хотели оперировать меня год назад, почему хотите сделать это сейчас?

— Изабелла, сейчас сложилась совершенно другая ситуация. Я верю в то, что теперь мы сможем добиться гораздо большего.

— То есть теперь вам уже н-н-нечего терять?

— Пожалуй, можно сказать и так.

Нессон обрисовал предстоящую процедуру, ее риск и возможную пользу — в общем, все, что мы действительно могли приобрести и что могли потерять.

— А каковы мои шансы превратиться в сип-сип-сопливый овощ?

Нессон сказал, что девяносто процентов этих операций проходят, не нанося какого-либо вреда пациенту.

— Нуда, с самого начала мои шансы заполучить такую опухоль не превышали один из двухсот тысяч. Сейчас же вы говорите об од-д-ном шансе из десяти. Не так уж б-б-блестяще, если посмотреть на это моими глазами.

— Мне бы хотелось, чтобы вы как следует подумали над моим предложением. Любая операция сопряжена с определенным риском. Это не очень срочно. Еще пока...

К машине я катил Изабеллу в полном молчании. Когда мы уселись, она повернулась ко мне.

— Страховка покроет расходы на операцию?

— Конечно.

— Но я не хочу, чтобы залезали в мою голову.

— Не хочешь и не надо. Как скажешь.

— Мне страшно, Расс. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Мне кажется, я вообще из этого не выкарабкаюсь.

— Тогда я не позволю им загнать тебя туда. Наконец мы выехали из темного подземного гаража под слепящие лучи июльского солнца.

— Р-р-асс, ты можешь сделать мне одно одолжение? Давай съездим в нашу рощу. Можем прихватить с собой несколько сандвичей, а?

— С удовольствием, — сказал я, улыбаясь, но на сердце стало еще тяжелее, и я крепко вцепился обеими руками в руль. Мне хотелось рвать и метать, крушить все, что попадется под руку, кричать изо всех сил моих легких и проклинать Создателя, но время для этого было сейчас неподходящее. Всегда для чего-то время неподходящее.

Роща — апельсиновая. Называется она Валенсия. В действительности это одна из последних рощ, принадлежащих компании «Санблест». Находилась она долгое время под неусыпным контролем моего отца, Теодора Фрэнсиса Монро.