Чтение онлайн

Честно говоря, предложение вызвало у меня вполне оправданный скепсис. Я знаю, что политики любой страны, а России, пожалуй, в особенности, ведут себя ничуть не лучше пауков в банке. Кто кого сожрал, тот главный. Три вышеуказанных персоны — Бирон, Остерман и Миних — вряд ли могли быть исключением. Они заключали временные союзы и перемирия, тут же с легкостью их расстраивали и вновь затевали многоходовые интриги и заговоры. Было бы против кого дружить.

Я привык решать проблемы по мере их поступления, поэтому, все же дал Кириллу Романовичу согласие. Впрочем, не больно меня и спрашивали.

Чтобы пробиться наверх предстояло пройти карьерную лестницу ступень за ступенью. Я начал с самых низов, и без ложной скромности скажу, что кое-чего добился.

Читатель, знакомый с историей по романам Валентина Пикуля и школьным учебникам, сразу смекнет, что меня занесло аккурат в самый разгар «бироновщины», и приготовится выслушать рассказ об ужасах той эпохи. Увы, я на своем примере узнал, что замечательный писатель слишком доверял историческим анекдотам (представьте насколько правдивым получился бы исторический роман о Чапаеве, основанный на всем известных побасенках из серии: «Пришел Петька к Василию Ивановичу и говорит…»). А уважаемые академики должно быть уже устали от постоянного переписывания учебных пособий.

Мне вы можете поверить, потому что это я прошел через Тайную канцелярию, повисел на дыбе, познакомился со всесильным генерал-аншефом Андреем Ивановичем Ушаковым, поступил в лейб-гвардии Измайловский полк и дослужился до чина сержанта, пожалованного лично императрицей Анной Иоанновной.

Службу гвардейца и в мирное время не назовешь спокойной, поэтому по заданию Ушакова я оказался в Польше, чтобы разорить гнездо злодеев, наводнивших страну фальшивыми деньгами.

Только человек с буйной фантазией мог назвать Крушаницу городом. На вид деревня — деревней: несколько кривых узких улочек, непролазная грязь даже на центральном проспекте, ведущем к старой ратуше, скверно мощеные мостовые с вывороченными лошадиными копытами булыжниками. Разве что количество костелов впечатляло: чуть ли не через каждый дом стояли основательные здания, выстроенные из камня, с католическими крестами, сияющими на солнце особым духовным благолепием. Только на одной улице я насчитал не меньше десятка храмов. У приезжего, видевшего это издалека, могло создаться впечатление, что народ тут проживает смиренный и набожный, но оно вмиг рассеивалось, стоило только оказаться в черте города.

Михай безошибочно доставил нас к постоялому двору. Время было позднее, лавка Микульчика скорее всего давно уже закрылась, и смысла искать ее на ночь глядя я не видел.

Народу на постоялом дворе хватало, но хозяин, получив от меня талер и заверение, что это — не последний, подсуетился: уплотнил нескольких жильцов победней и посговорчивей, а нас заселил на освободившееся место.

Ужин заказали в комнату, спускаться не стали. Внизу вовсю шла гулянка, вино лилось рекой, доносились тосты во славу Польши и ее союзников и, похоже, моя родина в число их не входила. Были и пожелания на скорую гибель всех москалей, это наводило на определенные размышления. Особой враждебности вроде не слышалось, тосты произносились скорее по привычке, но кто знает. Светиться тем, что состоим на русской службе, не стоило.

Поскольку мы с Карлом представились курляндскими баронами, к нам не привязывались. Формально считали своими, лишних вопросов не задавали, а Михайлов и Чижиков все больше помалкивали, хотя последний, как и многие из тех, кому довелось послужить в украинской ланд-милиции, довольно сносно умел разговаривать на польском.

Еще один член моего отряда — Михай — и вовсе чурался соотечественников. Собственно, он сторонился практически всех, включая нашу команду. Лишь один я мог вытащить из него слово-другое, но потом поляк замыкался, будто боялся, что плотину его отрешенности прорвет.

Чтобы как-то скрасить дорогу, я стал практиковаться в изучении польского. Михай, хоть и без сильного удовольствия, помогал. Давно замечено — чем больше языков знаешь, тем легче осваивать новые, поэтому к концу недели я уже вполне сносно изъяснялся по-польски, используя самые простые и распространенные обороты. Разумеется, беглая речь ставила меня в тупик, но сказать что-то элементарное и при этом быть понятным собеседнику я уже мог. На практике большинство людей обходится довольно скромным словарным запасом.

Нам принесли жареного поросенка, овощное рагу, хлеб. С моего дозволения шустрая служанка притащила из погреба кувшин венгерского вина. Оно оказалось кисловатым и не очень хмельным, но я все равно дал девушке лишнюю монету «на чай». Настраивать против себя прислугу не хотелось.

После сытного ужина задули свечи и улеглись спать. И хотя позади остался день утомительной скачки, а тело устало и нуждалось в отдыхе, сон не приходил. Всему виной был разговор с баронессой, растревоживший и без того неспокойную душу.

Я не собирался корить себя за то, что поддался просьбе Карла и заехал в родовое имение фон Гофенов. Многое побудило сделать этот крюк: и понимание, что в глазах кузена совершу, чуть ли не святотатство, если не заеду к матери, и изрядная толика любопытства узнать что-то о настоящем Дитрихе, да и та частица от него, что осталась где-то в глубине, жаждавшая хоть на пять минут повидать дорогое ему существо, — все это наложилось друг на друга. Воля моя поддалась. Я не мог противостоять внутреннему натиску. Страх перед разоблачением, элементарная осторожность и здравый смысл оставили меня. И, наверное, не зря.

— Простите меня, — извиняющимся тоном сказала баронесса. — Я пришла, чтобы узнать, что произошло с моим сыном?

Точно также началась наша встреча на маленькой мызе где-то под Митавой. Я подумал, что женщина снова хочет меня в чем-то укорить, и не придал большого значения тоске, которая прозвучала в ее словах.

— Со мной все в порядке. Ваши упреки в моей невнимательности справедливы, выводы сделаны. Обещаю писать раз в неделю, а то и чаще, — с наигранной усмешкой сказал я.

— Бросьте, — устало произнесла баронесса. — Вы действительно не мой сын. Отставьте шутки в сторону, они только унижают меня. Обмануть мать невозможно.