Чтение онлайн

– «Боярыня Морозова» художника Репина…

Смех, прокатившийся по залу, остановил Тамару. Почему они смеются?

– Вы маленько ошиблись! – Молодой тракторист Ярослав Григорьев, Ярошка, которого она не раз видела в поле чумазого, в замасленной спецовке, этот Ярошка выскочил на сцену и встал рядом с Тамарой. – Надо нашего лектора маленько поправить!

Он взял из рук Тамары репродукцию и обратился к залу:

– Мы в нашем кружке культуры рассматривали картины русских мастеров. Кто занимался, тот, конечно, знает. А кто не знает, тому скажу. Картину эту написал не Репин, а Суриков.

И, обернувшись к Тамаре, со своим вздернутым носом и веснушками, сказал с упреком:

– А уж если таких вещей не знать, то не надо бы и браться. Зачем же голову морочить!

Тамара повернулась и ушла с подмостков. Народ с шутками, со смехом начал расходиться.

– Вот это прослушали лекцию!

– Пополнили образование!

Тамара, спрятавшись за занавес, слушала эти насмешливые слова.

– Ну и ладно, ну и смейтесь. Подумаешь! – твердила она про себя. – Испугалась я… Нужны вы мне!

Вдруг кто-то негромко, совсем близко от нее, сказал в раздумье:

– Вот и в столице живут, а ничем-то по-хорошему не интересуются. Удивительно! Так, живут пустоцветы какие-то.

Это замечание больнее всего задело Тамару. Она незаметно отодвинула занавес – кто это так уничтожил ее?

Мимо медленно проходил пожилой человек, с бородой, с нависшими по-стариковски бровями. Тамара узнала его, это был пастух Трофим Иванович. Трофим Иванович пригладил ладонью черные с сединой волосы и, надев кепку, пошел вместе с народом из зала… Напрасно отец уверял Тамару, что ничего страшного не случилось, что Тамара может снова выступить, только хорошенько подготовившись.

– Помнишь в шестом классе свою выставку? – сказал он. – Ведь тогда то же самое случилось. Как же ты могла поступить опять точно так же? Неужели ты могла подумать, что у нас здесь такой народ, что примет любую чепуху и не заметит ничего? Эх, ты! Вот они, наши телятницы да трактористы, оказывается, далеко тебе до них!

Тут отец спохватился, что он уже не успокаивает ее, а упрекает, и снова начал уверять, что все можно поправить, только потрудиться над этим нужно.

Но для Тамары уже все было кончено.

Тамара провела рукой по лбу, стараясь отогнать это воспоминание. Обида, негодование снова охватили ее сердце. Она с упреком взглянула на Зину.

– Неужели ты думаешь, что мне только и места, что в совхозе! Неужели я уж такая никудышная!

Зине становилось тяжело слушать эти непонятные злые жалобы.

– А разве в совхозе живут никудышные? – холодно сказала она. – Разве там люди не такие, как везде? И разве отец твой никудышный, если он там живет?

– Ты не хочешь понять, как мне тяжело… – В голосе Тамары послышались слезы. – Ты… ты не можешь найти для меня доброго слова.

– Я не хотела тебя обидеть, – возразила Зина, смягчаясь, – только я привыкла уважать рабочих людей – и тех, кто в городе, и тех, кто в деревне. Я никогда не забываю, что ем хлеб, который эти люди вырастили. Так меня мама учила, так и отец учит, так и комсомол учит. Вот я и не пойму тебя никак, я не пойму, за что ты так сердишься на них, и на их работу, и вообще на всё. Ну не понравилось в совхозе – живи в Москве. Только почему же так свысока ты говоришь о совхозе? Совхоз тебя недостоин, что ли?

– «Живи в Москве»… – Тамара будто не слышала последних слов. – Да, конечно. Буду жить в Москве.

Лицо ее опять стало хмурым, в больших почерневших глазах зажглись недобрые огоньки.

– И если отец нас бросит – пускай. Мама сказала, что потребует квартиру, и чтобы деньги давал, и чтобы мы каждый год на курорт ездили. Вот и пускай повертится.

– Тамара! – Зина возмущенно прервала ее. – Кто «пускай повертится»? Это ты о своем отце так говоришь?!

– Ну и говорю! – Тамара вызывающе посмотрела на нее. – А если бы твой отец привел тебе другую мать – как бы ты о нем говорила?

Зина побледнела.

– Мой отец?..

– Да. Твой отец.

– Ну что ж… Если бы он захотел жениться… Я как-то не думала об этом. Я знаю только одно, что никогда, никогда не обидела бы нашего отца. Никогда! Если бы он женился… ну что ж, значит, ему так было бы лучше. А я только и хочу, чтобы ему было лучше.

– Ах, ему? А тебе?

– А если лучше ему, то лучше и мне. Разве я не хочу, чтобы мой папа был счастлив? И разве наш папа не хочет, чтобы мы все были счастливы? Разве он сделает что-нибудь для себя, а о нас не подумает? Никогда, никогда он так не сделает! И я никогда не обижу нашего папочку, а если его кто-нибудь обидит, так я тому человеку буду навеки врагом!

Тамара устало вздохнула:

– Что говорить с тобой? Ты всегда была чудная. Наивная. А я уже многое поняла и скажу прямо – я хочу сама съесть конфетку, смешно отдать ее другому, да еще и радоваться, что кому-то сладко!

Зина встала. Снова эти подлые слова! Она с затаенным страхом глядела на Тамару и ждала, что та еще скажет, и боялась того, что она скажет.

– И надо вещи называть своими именами и смотреть правде в глаза, – жестко продолжала Тамара. – Отец уходит, а мать что? Что она должна сказать ему: «Иди и живи и будь счастлив, пожалуйста»? Так, что ли?

– Да, так, – сказала Зина. – Раз он любит другую, он должен уйти… А где же тогда у твоей мамы гордость?

– Ах, так? Хорошо. Пускай уходит. Но пускай он дает нам деньги. Мама так и сказала: «Оставлю ему на хлеб и на воду. Вот и пускай повертится! А иначе развода не дам».

– Я больше не могу, я больше не хочу тебя слушать! – остановила ее Зина. – Зачем ты пришла ко мне? Я не хочу… я не могу…

– Ну ладно, ладно. – Тамара опять притихла. – Ты никогда не понимала, что такое личное счастье.