Лицо удачи
Шрифт:
И тогда Кирилл схватил Катю за горло. Душил, не помня себя, по-настоящему. Ничего не спрашивал, просто убивал за свое только что пережитое разочарование. Спас Катю Журавлик. Маленький трусливый метис наконец-то осмелился на полусогнутых войти в кухню. И мгновенно разобрался в ситуации. Он с лаем бросился к ногам душителя. Кирилл, отпинывая рыжую живую тряпочку, немного ослабил хватку. Катя вывернулась и завопила так, что сама надолго оглохла. Убийца подхватил сумку и выскочил из квартиры.
Жертва нападения вела себя, как все, пребывающие в шоке. Немного похоже на «как ни в чем не бывало». Склонилась над своим героем, впечатанным в стенку и шмякнувшимся на пол песиком, не подающим признаков жизни. Убедилась в том, что он дышит. Подняла ключи. Хорошо, что Кирилл их выронил, а то замки пришлось бы менять. Заперла двери и окна. Задернула шторы. А дальше сделала то, что могла сделать только Катя Трифонова. Принесла из обшарпанного шкафчика, висевшего в ванной, коробку дешевого стирального порошка. Высыпала из нее сухой песок, набранный две недели назад в дворовой песочнице. И извлекла записную книжку Андрея Валерьяновича Голубева.
Да, она взяла ее на память. И привезла из общежития в съемную комнату. Вещественная память об Андрее спокойно лежала на дне шкатулки с нитками и пуговицами. Если бы Кирилл к ней не прицепился, там бы и осталась. Но он одержимо требовал «последний сувенир». А Голубев ничего не был ему должен. И не был виноват в том, что умер. Катя надежно спрятала этот кусок поразительного одиночества. Нельзя было развлекать им молодого любовника. Нельзя, и все. Тогда она еще не знала, что сдастся. А когда сдалась, ей легче было подделать книжку, чем отдать в руки Кирилла настоящую. Еще порвет или сожжет, ревнивец чертов.
Однако кусок поразительного одиночества, как выяснилось, был изготовлен Голубевым тем же способом, что и его копия Трифоновой. Ложные данные несуществующих людей скрывали один-единственный адрес. Неизвестно чей. Слова «Антон Каменщиков» оказались просто паролем. И кем бы ни был Кирилл, наследницей покойного Андрея и владелицей того, что было спрятано в вентиляционной шахте, являлась Катя. По справедливости. Она его хоронила. Она, истекая слезами, уходила из квартиры, которая могла бы решить все ее проблемы навсегда. «Искусствовед» тоже не по закону обольщал ее, чтобы, раздобыв нужный адрес, предать. А не раздобыв, задушить.
Наверняка он выяснил у соседей Голубева, кто часто наведывался к нему перед смертью. Участковая медсестра. Ринулся в поликлинику, в общежитие, послали в клинику. Там нашел добрых людей, показали Трифонову. Кирилл пас ее несколько дней, узнал про выгул Журавлика на собачьей площадке. А дальше завертелось. Она честно любила. Он правдами и неправдами, то есть одними неправдами, мерзкой ложью, сволочь, подбирался к заветной книжке.
Катя не сомневалась, что заслужила удачу. Казалось бы, ты одна знаешь улицу, дом, квартиру, где в кухонном вентиляционном отверстии спрятан клад, или как там это называется. Трифонова, миленькая, беги туда, любыми способами проникай и доставай. Кирилл вон тоже действовал по обстоятельствам. Ты ему расселенный дом подсунула. А могла бы элитный с охраной, видеокамерами и распираемыми чувством собственного достоинства жильцами, которых берегут еще и личные амбалы. Думаешь, его это остановило бы или хоть на миг смутило? Шевелись, Катя, пусть хоть кому-то в этой жизни повезет!
Но до свершений нужно дозреть. Одни быстренько набирают сок и цвет в благоприятных условиях. Другие из-за бедной почвы, недостатка воды, тепла и света развиваются медленно. Ботаника для младших школьников. Но ее курс прочно забывают уже к моменту изучения биологии. Сколько там натикало на жизненных часах небогатой одинокой девушки из глубинки, переселившейся в Москву? Семь лет и одиннадцать месяцев до Кирилла. Месяц, единственный сентябрь, который она все никак не могла проклясть, с ним. И еще пятнадцать до следующей любви, до Мирона Стомахина. Раз полюбила, значит, ожила. А ожившая Катя была способна на все. Ну, на многое. Итого? Девять лет и три месяца. Ничего себе. Она все между восемью и девятью выбирала. Пора, пора было готовить себе подарок к юбилею. Хронометр Кати не спешил и не отставал. Десятый год в Москве, и ничего толком не изменилось? Так не бывает.
Глава первая
Катя Трифонова стояла у ветхого окна – деревянные рамы в многослойных наплывах дешевой краски, стекла по периметру изуродованы отвратительной бурой замазкой. Да, эта квартира глядела во двор мутноватым оком старой заезженной проститутки. Она еще хорохорится, но уже и свежий макияж выглядит на ней, как позавчерашний. Сначала Катю физически тошнило, когда она опиралась на широченный, изгаженный еще больше, чем рамы, подоконник. Отчаянно думала: «Почему люди так обращаются со своим домом? Как смеют? Неужели лень вычистить стекла, ошкурить дерево, прежде чем красить? Что за принцип – лишь бы чистенько? Как насчет «красивенько»? Даром не надо, не то что за свои кровные? Хозяева, называется. Ладно, самим все равно, так ведь жильцов пускают, не стесняются. Потеряли стыд. А может, у них его просто никогда не было?» Но со временем даже непримиримая Катя привыкла. И теперь спокойно взирала на мир из окна. В конце концов, что важнее, он или оно?
А в нем густо и торопливо, будто извиняясь за опоздание, валились с ночного неба снежные хлопья. Они были очень крупными и бесформенными. «Какие-то нереальные, бутафорские, – кривила узкие губы Трифонова, – пенопластовая стружка. Или из чего там их при современной химии делают? Хотя, пусть любые падают. Только бы все прекратили спорить, когда именно в Москве будет как в Сибири, а в Сибири – как в Африке. Надоело слушать – на каждом углу только об этом, единственная проблема в жизни. И ведь чем теплее зимы в средней полосе, тем упрямее предсказывают, что в ней заледенеет все и вся. Маньяки».
Сама Катя о погоде не разговаривала. Если очень доставали, отмахивалась:
– От меня ничего не зависит. Мне все равно, к чему приспосабливаться. Были бы деньги на одежду.
– Ну ты даешь! – укоряли ее и гордо замолкали, чувствуя превосходство широты интересов над тупой ограниченностью.
А медсестра Катя вспоминала Анну Юльевну Клунину, своего первого участкового терапевта из своей первой поликлиники. В Москве тогда привычно лютовал грипп. И начальство велело кварцевать кабинеты посреди приема. Сколько лет прошло, но Трифонова до сих пор возмущенно содрогалась – на пятнадцать минут включай кварц, а ни одного талона в регистратуре не снимут, наверстывай потом как хочешь. Да еще объясняйся со злобной толпой больных, когда выходишь в коридор и направляешься подальше от них. Но что делать, заскакивали в комнату отдыха и пережидали время. А потом совершали бросок обратно под ненавидящими взглядами пациентов. По мере приближения женщин в белых халатах очередь поголовно начинала шумно чихать, кашлять и сморкаться.
– Они это нарочно, что ли? – раздраженно шипела медсестра.
– Сигналят, что им невмоготу ждать, – просто отвечала доктор. – Выражают эмоции доступным способом.
– Сигнальщики, тоже мне.
– Екатерина, они живые люди. Им плохо.
Катя не понимала, откуда у доктора столько терпения. Где-то же его черпают. Где? Вокруг сплошные психопаты, и все не слава богу.
Но однажды Анна Юльевна превзошла сама себя. Правда, не с недужными, а с молодой врачихой и ее помощницей. Те уже сидели в комнате отдыха и трепались об изменениях климата на планете в целом и на севере Москвы в частности. Увидев Клунину, врачиха безмятежно поинтересовалась: