Чтение онлайн

— Мы можем просто потусоваться? — спросила я.

— Конечно. Дай-ка мне глянуть на это,— он схватил мой айфон и начал просматривать музыку. — Где наушники?

Я подскочила и выудила их из кучи барахла на столе. Дэвид подсоединил их и подал мне один наушник. Я сидела рядом с ним, и мне было любопытно, какую музыку он выберет. Я удивленно на него посмотрела, когда начал играть неровный дерганый ритм песни «Jackson» Джонни Кэша и Джун Картер. Он ухмыльнулся и начал подпевать словам. Мы и впрямь поженились в горячке.

— Ты смеешься надо мной? — спросила я.

В его глазах танцевали искорки.

— Я смеюсь над нами.

— Ладно.

— Что еще у тебя тут есть?

Кэш и Картер закончились, и он продолжил перебирать песни. Я наблюдала за его лицом, ожидая его реакцию на мои музыкальные предпочтения. Все, что я получила — был подавленный зевок.

— Они не так уж плохи, — возразила я.

— Извини. Напряженный день.

— Дэвид, если ты устал, нам не обязательно...

— Нет. Я в порядке. Ты не будешь против, если я прилягу?

Дэвид в моей постели. Ну, он уже был в моей постели, но...

— Конечно, я не против.

Он хитро взглянул на меня и начал стаскивать кроссовки.

— Это просто из вежливости?

— Нет. Все нормально. И, я имею в виду, по закону эта кровать все еще наполовину твоя, — пошутила я, вытаскивая наушник, прежде чем его движения сделали бы это за меня. — Итак, что ты сегодня делал?

— Работал над новым альбомом и разбирал кое-какой материал, — он растянулся на моей кровати, подложив руки под голову. — Ты ляжешь тоже? Мы не сможем вместе слушать музыку, если ты не ляжешь.

Я подползла и легла рядом с ним, немного поерзав, устраиваясь удобней. Это все-таки была моя кровать. И он был единственным мужчиной, который в ней когда-либо лежал. Легкий аромат его мыла добрался до меня, чистый и теплый и Дэвида. Все такой же приятный, как я помню. На этот раз боль, казалось, не была привязана к воспоминаниям. Я пошарила в голове, еще раз перепроверяя. Когда я сказала, что взбесилась, это было ни что иное, как правда. У нас были проблемы, но он изменяющий мне — не была одной из них. Я понимала это сейчас, и это много значило.

— Вот, — он вновь засунул мне наушник и включил музыку на моем телефоне.

— Как Джимми? — я перекатилась на бок, желая его видеть. Мощная линия его носа и челюсти были в профиль, изгиб его губ. Сколько раз я целовала его? Не достаточно, чтобы мне хватило, если этого больше никогда не произойдет.

— Он уже лучше. Кажется, действительно, разобрался в себе. Я думаю, все у него будет в порядке.

— Это хорошая новость.

— По крайней мере, он честно сознался в своих проблемах, — сказал он, в его голосе появилась горечь. — Из того, что я слышал, наша мать — гребаная катастрофа. Но тогда, она всегда была. У нее была привычка брать нас в парк, потому что ей нужно было достать наркотики. Она являлась на школьные спектакли и родительские собрания опьяненная.

Я держала рот на замке, позволяя ему выговориться. Лучшее, что я могла делать — это быть тут и слушать. Боль и гнев в его голосе были душераздирающими. У моих родителей были свои проблемы с излишним контролем, но не такие. Детство Дэвида было ужасным. Если бы я только могла влепить оплеуху его матери прямо тогда за боль в его голосе, я бы это сделала. Дважды.

— Отец игнорировал ее зависимость годами. Он мог. Он большую часть времени работал водителем-дальнобойщиком. Мы с Джимми были теми, кто должен был терпеть ее дерьмо. Много раз мы приходили домой и находили ее бормочущей всякую чушь или в отключке на диване. В доме не было еды, потому что она тратила деньги на наркотики. И однажды мы вернулись домой из школы, а она и телевизор исчезли. Вот и все, — он уставился в пустоту, его лицо вытянулось. — Она даже не оставила записку. Теперь она вернулась и достает Джимми. Это сводит меня с ума.

— Это, должно быть, было тяжело для тебя, — сказала я. — Услышать о ней от Джимми.

Одно из его плеч немного приподнялось:

— Он не должен был разбираться с ней самостоятельно. Он сказал, что хочет защитить меня. Оказывается, мой старший братец не был абсолютно эгоистичным ничтожеством.

— Спасибо, что написал мне.

— Все нормально. Что ты хочешь послушать? — внезапная смена темы дала мне понять, что он больше не хочет разговаривать о семье. Он еще раз зевнул, и у него щелкнула челюсть. — Извини.

— «Сент Джонс».

Он кивнул, пролистывая список, чтобы найти единственную песню этой группы, которая у меня была. Послышалось тихое бренчание гитары, заполняя мою голову. Он положил телефон на грудь и его веки закрылись. Мужчина и женщина сменяли друг друга напевая об их голове и о сердце. Все время его лицо оставалось спокойным, расслабленным. Я начала задаваться вопросом, не уснул ли он. Но когда песня закончилась, он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Мило. Немного печально, — сказал он.

— Ты же не думал, что они будут вместе в конце?

Он тоже перекатился на бок. Расстояние между нами было меньше ширины руки. С любопытным взглядом он подал мне телефон:

— Включи мне свою любимую.

Я посмотрела на экран, пытаясь решить, что ему включить.

— Я забыла тебе сказать, кто-то говорил, что видел тебя сегодня. Твоя анонимность может быть раскрыта в любую минуту.

Он вздохнул:

— Рано или поздно это обязательно произойдет. Они просто должны будут привыкнуть, что я тут.

— Ты правда не уезжаешь? — спросила я, пытаясь сохранить голос спокойным, но не вышло.

— Да. Правда не уезжаю, — он посмотрел на меня, и я поняла, что он видит все. Все мои страхи, мечты и надежды, которые, прилагая все силы, я прятала даже от себя. Но я не смогла спрятать их от него, даже если пыталась. — Хорошо?

— Хорошо, — ответила я.

— Ты спросила меня, была ли ты моей попыткой жить нормально. Мне нужно, чтобы ты поняла, что это не так. Быть с тобой, с тем, что я чувствую к тебе — это главное для меня. Именно поэтому я усомнился, черт побери, во всем. Из-за этого мне хотелось сделать все лучше. Из-за этого мне хотелось быть лучше. Я не могу скрыть все дерьмо или придумать оправдания, когда дело касается тебя, потому что это не срабатывает. Ни один из нас не счастлив, когда все вот так, а я хочу, чтобы ты была счастлива... — он нахмурился, отчего его темные брови сошлись на переносице. — Ты понимаешь?