Чтение онлайн

Она рассказала о Фаррелле доктору Шехтману, и тот сказал, что эти отношения, вероятно, принесут ей большую пользу. Пользы они не принесли, но и вреда особого тоже. В постели у них все складывалось неплохо, хоть Фаррелла и томило подозрение, что возбуждает его в основном ощущение присутствия и запах той, Другой. Что до всего остального, то они почти стали друзьями. Фаррелл понял, что не любит Лилу еще до того, как узнал, кто она такая на самом деле, и потому не испытывал особенных терзаний, когда ему становилось с ней скучно.

– К весне все самой собой рассосется, – сказал он Бену. – Растает, вместе со льдом.

– А если нет? – спросил Бен. Они опять обедали вдвоем в кафе-автомате. – Если оно так и будет тянуться, что ты тогда станешь делать?

– Все не так просто.

Фаррелл отвел глаза от лица Бена и занялся исследованием таинственных, топких глубин своего мясного пирога.

– Беда в том, – сказал он, – что я ее слишком хорошо знаю. Вот где я действительно промахнулся. Не следует залезать человеку в душу, если не собираешься в том или ином смысле остаться с ним надолго. Встречайся, расставайся – если ты сохраняешь при этом полное невежество, тогда все в порядке, а узнавать человека по настоящему не стоит.

Примерно за неделю до полнолуния Лила становилась нервной и крикливой и оставалась такой до дня, предшествовавшего метаморфозе. В этот день она неизменно бывала с ним ласкова, в ней проступала безысходная нежность – такая, как если бы им предстояла долгая разлука; однако назавтра она погружалась в молчание, произнося что-либо лишь когда избежать этого было невозможно. В последний день ее непременно одолевал насморк, она казалась бледной, дерганой, больной, но все равно уходила на работу.

Фаррелл питал уверенность, хотя она никогда не говорила об этом, что превращение в волчицу, как правило, дается ей легко, а вот возвращение в человеческий облик – мучительно. Перед самым восходом луны она раздевалась догола, вынимала из волос заколки и застывала в ожидании. Фаррелл ни разу так и не смог заставить себя не зажмуриваться, когда она тяжело брякалась на четвереньки, но в предшествующие этому мгновения он иногда успевал заметить возникающее на ее лице выражение, которого он никогда больше не видел, разве что в минуты любви. И каждый раз оно потрясало Фаррелла, ибо было выражением невиданного счастья, вызванного тем, что ей больше не нужно быть Лилой.

– Я ее знаю, понимаешь? – пытался он втолковать Бену. – Она любит цветные фильмы, но единственно потому, что волки не различают цветов. Она терпеть не может «Модерн Джаз Квартет», но пару дней после полнолуния только его и слушает. И все остальное в этом же роде. Никогда не пьет помногу на вечеринках, потому что боится проболтаться. Мне просто трудно уйти от нее, вот в чем дело. Придется тащить с собой все, что я о ней знаю.

– А управляющего она боится по-прежнему? – спросил Бен.

– О, Господи, – сказал Фаррелл. – В последний раз она угробила его пса. Красивый такой был далматин. Она не знала, чья это собака. Теперь, завидев ее, он не прячется, а награждает ее таким взглядом, будто вот-вот зарежет. Что он по– настоящему умеет, так это ненавидеть, у него к этому дар от природы.

Он встал и начал натягивать плащ.

– Лучше бы он ее мамашей занялся. Хоть какая-то была бы польза. Я тебе не говорил? – она теперь желает, чтобы я звал ее Берникой.

– Фаррелл, – сказал Бен, – я бы на твоем месте бежал из страны. Честное слово.

Они вышли под февральскую морось, которая никак не могла решиться, чем ей стать – дождем или снегом. До самого угла, на котором он сворачивал к своему магазину, Фаррелл молчал. И только там почти неслышно сказал:

– Нужно быть черт знает каким осторожным. Кому интересно знать, во что иногда превращаются люди?

Настал май и настала ночь, когда голая Лила снова застыла перед окном в ожиданьи луны. Фаррелл возился с посудой, с пакетами для отходов, кормил кошку. В эти минуты он всегда испытывал неловкость. Он как раз спросил у нее: «Как по-твоему, сохранить остатки риса?» – когда звякнул телефон.

Звонила мать Лилы. Она теперь названивала по два-три раза в неделю.

– Это Берника. Ну, как там нынче мой ирландец?

– Все нормально, Берника, – сказал Фаррелл.

Лила вдруг закинула назад голову и мощно, с подвыванием выдохнула воздух. Кошка беззвучно зашипела и смылась в ванную комнату.

– Звоню, чтобы заманить вас к себе в эту пятницу, – продолжала миссис Браун. – Ко мне собирается пара старых друзей, и что если не будет никого помоложе, мы так и просидим весь вечер, разговаривая о том, по какой причине у Прогрессивной партии ничего не клеится. Они из этих, знаете, закаленные левые. Так что если тебе удастся уговорить нашу девушку, чтобы она провела вечерок в Скуоресвилле…

– Я у нее спрошу.

«Как она это делает, жуткая баба? – думал он. – Каждый раз, разговаривая с ней, я ощущаю себя женатым человеком. И ведь вижу ее насквозь и ничего не могу поделать.»

– Утром переговорю с ней, – сказал он.

Лила дергалась в лунном свете, то ли танцуя, то ли пытаясь не утонуть.

– А, – сказала миссис Браун. – Ну да, конечно. Пусть она мне перезвонит.

Она вздохнула.

– Это такое утешение, знать, что ты рядом с ней. Спроси, не будет она против, если я приготовлю фондю.

Волчица из Лилы получалась красивая: высокая, широкогрудая для самки, движущаяся легко, будто вода, стекающая по скале. Темно– бурая, при определенном освещении отдающая в красноту шкура с белыми пятнами на груди. Глаза бледно-зеленые

– такой цвет приобретает небо, когда близится ураган.

Обычно Лила убегала, едва завершив превращение, потому что не любила показываться ему в волчьем обличьи. Но сегодня она неторопливо приблизилась к Фарреллу, двигаясь как-то странно, чуть ли не приволакивая задние лапы. Она подвывала, негромко и тонко, и смотрела мимо него.

– В чем дело? – глупо спросил он.

Волчица заскулила, улезла под стол и принялась тереться боком о ножку. Потом улеглась на пол, перекатилась на спину, при этом звук, трепетавший в ее горле, обратился в странный тоскливый тонкий вопль – не в вой охотящегося волка, а в призывную трель, становящуюся дыханием.

– О Господи, перестань! – с трудом выговорил Фаррелл. Но волчица села и снова завыла, и откуда-то с берега реки ей ответила собака. Волчица помахала хвостом и заскулила.

Фаррелл сказал:

– Ужин будет готов ровно через две минуты. Что с тобой такое?

Из квартиры вверху послышалась топотня, приглушенные испуганные голоса. Еще одна собака завыла, уже поближе, и волчица немного придвинулась к окну, извиваясь, не отрывая зада от пола, словно пытающийся улепетнуть, еще не научившийся ходить младенец. Она через плечо оглянулась на Фаррелла, ее колотила буйная дрожь. Повинуясь внезапному порыву, он схватил телефонную трубку и позвонил ее матери.