Лимб
Шрифт:
Испокон веков чудовища сопровождали в странствиях мастеров ножей. Если погибал мастер, уходил из мира живых и его питомец. Все знали, что Рык принадлежит Ольгерду – живой легенде, Знающему-на-Перекрестках. С Ольгердом что-то случилось в Предельных Чертогах, он так и не сумел вернуться домой. Да и где его дом? Поговаривали, что неподалеку от Ламморы, в забытой богами деревушке. Если мастер и бывал на Атолле Миядзаки, то редко, наскоками. Всегда гостил у Брина и Навсикаи, жуткую зверюгу запирал в пещере на нижних этажах конструкции.
А что теперь?
В доме – странные постояльцы. Навсикая выросла, изменилась до неузнаваемости. Из веселой девочки превратилась в нескладного подростка. Одевалась дочь потомственных торговцев в серую хламиду наподобие тех, что носили мастера из Гильдии Ольгерда. Вела себя замкнуто, с соседями не общалась.
Вторым жильцом стала Мерт, жена пропавшего мастера. Поговаривали, что у женщины темное прошлое. Люди сведущие уверяли, что Мерт и Навсикая учинили лютую бойню в Тарросе. Что именно там произошло, никто не знал, но слухи ходили один страшнее другого. То ли Мерт пересеклась с одним из хошанских кланов убийц, то ли с небесными ассасинами. Выжила чудом. И решила пожить у Навсикаи, прихватив с собой рлока.
Такие дела…
После войны с Пацифидой уже ничему не следует удивляться. Вековой уклад рухнул, беспризорные хищники разгуливают где ни попадя.
Рык никого не трогал.
Вечером пробирался на крышу, укладывался на остывающих проконопаченных досках, да так и сидел всю ночь. Взгляд у зверя был отсутствующий, словно он пребывал где угодно, только не в Преддверье. Иногда на крыше появлялась Мерт. Садилась поодаль и молча смотрела на Океан. Хищник на новую хозяйку не реагировал – между ними сложились доверительные, но весьма прохладные отношения.
Никто не мог заменить Ольгерда.
Каждый из них тосковал по-своему. Порой человек и зверь обменивались образными слепками. Знак взаимного уважения. Рык позволял себя кормить, мог пройтись с женщиной на рынок или еще куда-нибудь. Выгуливать машину смерти не требовалось – хищник научился справлять свои потребности на отдаленных террасах пристенного города – там, где местные жители устроили свалку старых вещей.
Дни срослись в однообразную серую ленту.
Каждый обитатель дома замкнулся в персональном аду.
Навсикая тяжело переживала смерть Хрума – юного рлока, которого ей некогда подарил Наставник Вячеслав. Глубинная связь между рлоками и мастерами ножей приводила к невероятной боеспособности пары. Однако выпавшее звено приводило к печальным последствиям. Звери тосковали, отказывались есть, теряли ментальную силу и в итоге умирали. Мастера погружались в пучину безысходности. Далеко не все могли справиться с подобными проблемами. Рлок был не просто питомцем или другом – для многих мастеров он становился единственным живым существом, которому стоило доверять.
Навсикаю из пропасти вытащил брат.
Первым делом Брин взял увольнительную на браннере Коэна и поспешил в Таррос. Там он разыскал Мерт, Навсикаю и прикованного к постели Вячеслава. Дни были суровыми, переполненными яростью и отчаянием. Брин неотступно следовал за сестрой, не позволял ей творить глупости. И это помогло.
К обучению в Гильдии Навсикая так и не вернулась. Лишившись Хрума, взрослеющая девочка утратила цель. Она больше не понимала, зачем ей становиться величайшим из мастеров. Кому это нужно – ей или Внутреннему Кругу? Чего хочет именно она – вчерашний ребенок, лишившийся самого близкого друга и родителей? Вряд ли руны и клинки сделают ее счастливой…
Рык снова сидел на крыше.
Он не хотел умирать, потому что чувствовал – хозяин жив. Ольгерд ушел очень далеко, за пределы любых миров и измерений, которые зверь мог себе представить. Вот только связь оказалась настолько прочной, что отголоски эмоционального фона хозяина смутно улавливались его питомцем. Ничего конкретного. Зверь чуял, что Ольгерд цел и невредим – это всё, что ему следовало знать. Оставалось лишь нащупать тропу, которая приведет рлока к мастеру ножей. И отправить свой разум в путешествие. Возможно, Ольгерд нуждается в помощи, не может отыскать дорогу домой.
И Рык не останавливался.
Каждый вечер, в любую погоду, зверь поднимался на крышу пристенного дома, укладывался на жесткой черепице и уходил в пограничное состояние, позволявшее видеть невидимое. Рык бродил по краю чужих сновидений, соскальзывал в полупрозрачные потоки, связывающие Храмы с Дверьми, учился проникать во Внемирье. Раньше они с хозяином проделывали нечто подобное – запускали свои души на другой континент. Рык вселялся в сны Ольгерда, а в критический момент сумел выбраться на палубу «Мемфиса».
Он должен вспомнить.
Должен попасть туда, где его ждет друг.
Первые дни Мерт и Навсикая не понимали, что происходит. Дом из ятобы был врезан в отвесный утес, служивший стеной Атолла Миядзаки – летающего над планетой островка, управляемого одним из небесных кормчих. Ятоба – невероятно дорогая и твердая порода. Ходили легенды об умельцах, которые вытачивали из этой древесины клинки, остротой и прочностью не уступавшие стали.
Сердцевиной дома служил древесный столб, вросший двумя концами в каменные выступы. Неведомый архитектор нанизал комнаты-блоки на этот стержень, а также позаботился о креплении к отвесной скале. Конструкция была оснащена террасой, канализационной и трубопроводной системами, а также винтовой лестницей, вьющейся вдоль центрального столба. Лестница упиралась в люк, служивший обитателям дома входной дверью. С крыши Мерт и Навсикая попадали на узкую каменную тропу с ограждением, по которой можно было подняться выше – туда, где простирались старые кварталы Миядзаки.
Однажды Мерт заметила, что Рык поднимается на верхние ступеньки лестницы и подолгу сидит, всматриваясь в крышку люка. Поначалу женщина решила, что рлок нуждается в выгуле. Муж часто бродил со зверем по ночной Ламморе, задерживаясь у набережной реки или выходя за пределы города – туда, где зверь мог побегать, не опасаясь перепугать до смерти горожан. Мерт открыла люк и попыталась вывести зверя на горную тропу, но Рык хотел не этого.
Оказавшись на крыше, зверь успокаивался, ложился на черепицу и отвлекался от всего происходящего. В реальности пристенного города оставалось лишь тело – живое, дышащее, но безучастное ко всему.