Чтение онлайн

Партизаны вели интенсивный огонь по пехоте, пытаясь отрезать ее от танков. Штраус занял выгодное место и терпеливо выжидал, когда танки подойдут к зоне действия фауста. Это было неплохое оружие. Он с ним впервые познакомился в сорок третьем году в Сицилии, когда ему пришлось отбивать атаку английских танков, прорвавшихся глубоко в тыл немецкой армии. Тогда из фауста он подбил два легких танка, и за этот подвиг ему бросили звание «капитан». Это было его первое звание, полученное в германской армии. Когда немцы мобилизовали его в сороковом году, Штраус был обер-лейтенантом австрийской армии. Его призвали из запаса и смотрели на него как на недоучку, держали в тыловых частях и послали на фронт только в последний момент, когда уже ощущалась явная нехватка строевых офицеров.

Сейчас, очутившись под дулами танков, австриец испытал знакомый холодок. Он опять находился над пропастью, ждал, когда свалится в нее, но пятиться назад не собирался. Штраус увидел ствол чудовища, направленный на него. Времени на размышление не оставалось. Партизаны, занятые своим делом, даже не заметили, когда Штраус вернулся в строй с фаустпатронами, не слышали и выстрела, только с удовольствием увидели, как танк, идущий впереди, сперва остановился, завертелся на месте, словно собака, когда ей наступят на ногу, и потом выпустил из своей утробы густой столб дыма.

— Так их! — весело закричал партизан, оказавшийся рядом с австрийцем. — Так их, сукиных сынов!

Штраус выстрелил по второму танку, но промахнулся:

— Не спеши! Зачем ты спешишь? — спросил его все тот же боец.

Распираемый гордостью, Штраус весь сиял и улыбался. Его выцветшие глаза лучились тем светом, который льется с предзакатного неба, хотелось кричать и прыгать от счастья. Он поднял голову и взглядом поискал Валетанчича, но тут снова в поле его зрения мелькнул второй танк. Зайдя за небольшую высотку, он открыл огонь по наступающим. У Штрауса оставался еще один фауст. Он выждал удобный момент, выскочил из своего укрытия, пробежал несколько шагов и снова залег. Вокруг него запрыгали комочки земли, поднятые пулями.

— Жалкий урод, — крикнул ему Чаруга, — спрячься! А то они тебя издырявят, как старое ведро.

После того как австриец подбил первый танк, партизаны сразу стали относиться к нему с уважением.

— Давай назад, в укрытие, — приказным тоном сказал ему Чаруга, когда снаряд разорвался совсем близко. — Вы, швабы, потому и гибнете, как мухи, что, безголовые, лезете под пули, словно овцы за солью.

— У меня еще один фауст остался…

В это время танк стал откатываться назад. Штраус с сожалением посмотрел ему вслед. Пехота тоже отступила. Партизаны поднялись и пошли вперед.

Подбитый Штраусом танк все еще дымился. От него тянуло горелой резиной. Было безветренно, и дым поднимался высоко в небо. Казалось, где-то начала тлеть сама земля. Дым заслонял солнце, и оно тускнело на глазах. С утра по тылам работала партизанская авиация, и теперь во многих местах виднелись разрушения и пожары.

Впереди показалась небольшая деревушка, а за ней в закатных лучах солнца блестела лента реки. Она подействовала на бойцов успокаивающе. Деревня выглядела почти вымершей; мост через реку был разрушен, а дорога перед ним разворочена разрывами бомб. В канаве и на полотне дороги лежали перевернутые тягачи, в воде, зацепившись за сваленные фермы моста, плескалось несколько трупов. Солдаты, видимо, были убиты недавно, так как еще не успели раздуться. Штраус, узнав убитых немцев, подобрался ближе к ним, внимательно стал разглядывать, потом вдруг торжествующе вознес вверх руки:

— Генрих Шнейдер, командир второго батальона!

Валетанчич бросил на него быстрый взгляд. Он уже знал о выстреле Штрауса и теперь отметил, что смягчился по отношению к австрийцу.

— Не задерживайся! — сказал Марко.

Партизаны быстро разувались, закатывали штаны и переходили реку. Марко запустил руку в воду и покачал головой. В горах таял снег, и вода была холодной и грязной.

— Мне не очень хочется лезть в эту грязь, — сказала Ранка.

Она сидела на берегу и смотрела, как бойцы переправляются на другой берег. К вечеру раненая рука разболелась еще больше. Лицо у нее сделалось серым, взгляд вялым, ей ужасно хотелось спать.

— Не разувайся, — подошел Марко, когда она принялась расшнуровывать ботинки. — Я перенесу тебя на тот берег.

Ранка расхохоталась и никак не могла остановиться.

— Я не такая легкая, как ты думаешь.

— Думал, что ты иного мнения о моих силах… Идем, рота уже переправилась.

— Не надо, неудобно! Ребята начнут зубоскалить. Скажут: комиссар едет верхом на командире.

— Они и так зубоскалят…

Вода была очень холодная, обжигала ноги, а острые камни до боли врезались в ступни. Они были на середине реки, когда с высоты напротив застрочил пулемет. Пули пролетели высоко над их головами. И рота, не дожидаясь, пока командир с комиссаром выйдут на берег, развернулась в цепь.

— Ты, оказывается, очень тяжелая, — признался Марко, выходя из воды. — Тебя трудно нести на себе…

Ранка засмеялась.

— А как же мы, женщины, всю жизнь носим вас, мужчин, и на себе и в себе?

— Вы привыкли носить тяжести, а мы нет.

— Эх ты, Аполлон!

— Кто я тебе?

— Аполлон ты! Это бог солнца, герой греческой мифологии.

— Знаю! В своем селе мы тоже часто собирались и читали всякую дребедень.

— Все, что человек читает, — это полезно.

— Не сказал бы.

Она посмотрела на него с улыбкой:

— Какой ты все-таки странный… Никогда ни в чем не соглашаешься со мной…

— Чего тут соглашаться? Кому нужен сейчас твой Аполлон? Если бы раньше я знал, что будет такая война и я в ней стану командиром, я бы читал такие книги, которые бы мне теперь пригодились.

— Никогда не надо жалеть о том, что прошло, что потеряно. Всегда будь доволен тем, что сделал.

— Я и так доволен, а сегодня тем более. Не каждый день берем в плен по целому батальону.

— Если бы год назад рота совершила такое, нам бы всем ордена дали, а теперь и не вспомнят. Еще и неприятности могут быть.

— Какие неприятности?

— Зачем, спросят, оставил этого австрияка у себя?

— Ты уверена, что будут неприятности? Так его же не поздно и сейчас расстрелять.

— Этого делать нельзя, но ты знаешь, что комиссар батальона не терпит, когда пленных мы оставляем у себя.

— Мало ли чего он не любит. У нас в роте и так мало людей. Уже некого ставить на место погибших пулеметчиков.