Чтение онлайн

Не далее чем через месяц после окончания конгресса в Лозанне я, снабженный всеми необходимыми документами и служебным паспортом, сел в самолет, летевший в Польдавию.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой литератрон рождается в Польдавии

Я не берусь объяснить, где находится Польдавия. Сама мысль о том, что какое-нибудь государство может находиться там-то или там-то, кажется мне в наши дни безнадежно устаревшей. Географическое положение города или страны имело еще какой-то смысл в те времена, когда поездка туда была сопряжена с более или менее длительным и сложным путешествием. Реактивный самолет все это изменил. Для меня Польдавия находится на расстоянии трех стаканов фруктового сока, одной улыбки стюардессы и двух французских журналов, прочитанных в пути. Самое сложное - это добраться до Орли. Очутившись в аэропорту, можешь считать, что практически уже прибыл к месту назначения.

Мне будет нелегко описать также и самоё Польдавию. Я давно привык считать улицы и

дороги связующим звеном между двумя пунктами и поэтому обычно не мешкаю на них. Что же касается домoв, которые я видел по пути от моего отеля до посольства или университета, и пейзажа, окружавшего меня на морском курорте, куда каждый уикэнд съезжались все члены посольства, то вся эта польдавская декорация показалась мне весьма похожей на те фотографии, что печатают на страницах рекламных проспектов, которые валяются на столах в любом туристском агентстве. Поэтому отсылаю к ним любителей живописных достопримечательностей.

Для общения с жителями Польдавии мне не хватало знания языка. Польдавский язык очень труден, и его грамматические особенности быстро охладили мой первый добрый порыв, что и ограничило круг моих собеседников несколькими университетскими полиглотами и западными дипломатами.

Впрочем, все это не имело никакого значения, так как свободного времени у меня оставалось крайне мало. Больдюк оказался очень требовательным шефом, настоящим мучителем и для себя и для своих сотрудников.

Когда-то он был первым министром государственного образования независимой Польдавии, затем через несколько лет, во время военного переворота, угодил в тюрьму, потом правительство Второй республики его произвело в послы, а при ненавистном режиме диктатора Женкоака он жил в мрачном уединении. Как только к власти пришел освободитель Девак, он, желая обеспечить себе сотрудничество наиболее выдающихся деятелей Польдавии, предложил Больдюку на выбор либо возвратиться в тюрьму и вскорости предстать перед судом, либо принять пост ректора Государственного университета. И Больдюк стал ректором, хотя временами его брало сомнение: не лучше ли было избрать тюрьму? При режиме Освободителя польдавского народа от университетских работников требовалось невероятное напряжение. Больдюк работал день и ночь, чтобы написать полагающуюся ему норму научных статей и сообщений. И понятно, я не мог отставать от него.

Все свои свободные часы, а их было немного, я проводил в посольстве, на превосходном опытном поле, где я без особых затруднений постигал хитроумный механизм административных интриг. Посол был приветливый старик, не находивший себе места от скуки. Говорили, будто он педераст, но в этом смысле он вел себя по отношению ко мне чрезвычайно корректно. Главным его развлечением было соперничество его подчиненных. Среди этих последних наиболее примечательными был Конт, пресс-атташе, и Пуаре, советник по рекламе.

Конт принадлежал к той же категории людей, что и Бреаль. Он настолько походил на Бреаля, что я почти автоматически начал ухаживать за его женой Сильвией, черноглазой блондинкой, которая отнеслась к моим маневрам весьма неодобрительно. Лишь с трудом я избежал публичного скандала. Конт ничего не заметил. Ученик и почитатель Гаруна Тазиева, он готовил труд по вулканам, которые являются достопримечательностью Польдавии. [Гарун Тазиев ученый-вулканолог. Автор популярной книги "Вулканы"] Страна ему нравилась, но, желая сделать в Париже карьеру журналиста, он рассчитывал пробыть здесь не более двух-трех лет. Впрочем, если бы он и решил остаться, Пуаре бы все равно этого не допустил.

Портить карьеру своих коллег и добиваться их отзыва во Францию было любимейшим занятием советника по рекламе. Он, вероятно, тронулся уже лет двадцать тому назад, еще в ту пору, когда приехал в Польдавию, но тогда благодаря его молодости, университетскому званию и самоуверенности люди как-то не замечали, что он не в своем уме. Безумие его было отнюдь не безрассудным. Оно даже отличалось той логической завершенностью, той тонкостью расчетов, что характерны для великих параноиков. Я с восхищением и интересом изучал его технику, которая позволяла ему, едва начав беседу, ставить своих самых, казалось бы, трудных собеседников в наиболее невыгодное положение. Он выжидал, пока его жертва рискнет высказать свое мнение или утверждать что-либо. Тогда с дружеской, несколько недоумевающей улыбкой он, покачивая головой, шептал словно бы про себя:

– Вот как... Занятно... Значит, вы по-прежнему полагаете...

– Что вы хотите сказать?
– настороженно спрашивал собеседник.

– Да так, ничего... Продолжайте, пожалуйста. Видите ли, пришлось бы слишком долго объяснять. Я думал, что вы в курсе... Во всяком случае, это куда сложнее, чем вы думаете.

Зная, что я приехал сюда лишь на время, он был со мной весьма любезен и по роду моих занятий втянул меня в свою борьбу. Я охотно пошел ему навстречу, признав в нем мастера своего дела. Желая показать ему, насколько я послушный и способный ученик, я приносил ему сплетни о Конте и даже рассказал, выставив себя, конечно, в самом выгодном свете, о неудачной попытке поухаживать за его женой. Пуаре растерянно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков.

– И не удивительно,-сказал он,-она ведь фригидна.

– Однако Конт, по-моему, очень влюблен в нее.

– Конт? Ничего похожего! Он предпочитает молоденьких мальчиков.

– Вы в этом уверены?

Лицо Пуаре приняло уже знакомое мне выражение жалостливой снисходительности.

– Занятно... Значит, вы не в курсе? Между прочим, он и не скрывает этого. И напрасно. Все об этом говорят.

– Я никогда не слышал...

– А как вы думаете, почему посол просит отозвать его?

Тут я понял, что, не раскрывая предо мною истинного положения дел, он лишь в общих чертах набрасывает мне план кампании против Конта. Он сам, вероятно, не слишком хорошо разбирался что к чему. Во всяком случае, было совершенно бесполезно убеждать его или искать на его лице скрытую ухмылку, которая могла бы выдать все коварство его планов. На его изможденной, обтянутой сухой кожей физиономии не было и следа насмешки, и только холодная очевидность навязчивой идеи.

– Мне говорили,-возразил я,-что посол сам...

– Совершенно верно. Педерастия для карьеры отнюдь не помеха. В этом есть даже что-то изысканное. А сочтут ее в департаменте предосудительной лишь в том случае, если она мешает делу. Посол с установившейся репутацией гомосексуалиста ничем не рискует, даже наоборот, но он не потерпит собрата среди своих сотрудников, опасаясь, как бы его не заподозрили в фаворитизме или даже в заговоре.

Конт было временно спасен неожиданным приездом Бреаля, возглавлявшего следственную комиссию ЮНЕСКО. Югетта сопровождала его, и, в силу счастливого стечения обстоятельств - служебные обязанности задержали Жан-Жака в столице, - мы провели с ней вдвоем уикэнд на берегу моря. Мы возобновили наши нежные оссгорские отношения. Главное достоинство и главное очарование Югетты заключалось в том, что и покидаешь ее и возвращаешься к ней с одинаковой легкостью и безмятежностью. Уходя, она оставляла после себя какое-то смутное ощущение радости, надолго врезавшееся в память и даже доводившее до тоски, так что, возвращаясь, она не нуждалась в подготовке чувств, дабы вновь разжечь вашу страсть.