Чтение онлайн

Пока же предавались интересы Франции на полях сражений, другой орлеанист, Тьер, по поручению правительства вел в главной квартире короля Вильгельма в Версале переговоры с Бисмарком об условиях перемирия. Это была уже вторая попытка правительства «национальной обороны» вымолить мир у врагов: до Тьера в ставке Бисмарка в Феррарьере побывал министр иностранных дел Жюль Фавр.

На предательскую сдачу Меца, на измену у Бурже, на унизительные переговоры о перемирии рабочие Парижа ответили 31 октября 1870 года восстанием. Они захватили ратушу, арестовали часть членов правительства, создали революционный орган власти — Комитет общественного спасения.

Но раздоры были и в лагере восставших. «Во Франции 1870 года никто никому не верил», — свидетельствует Александр Николаевич.

Активные участники событий, бланкисты и неоякобинцы (мелкобуржуазные демократы), резко расходились во взглядах на задачи восстания. Неоякобинцы хотели сохранить правительство, но при этом требовали наряду с ним создать коммуну, которая действовала бы по примеру Парижской коммуны 1789–1794 годов.

Бланки и его приверженцы были последовательнее — считали необходимым свергнуть правительство и установить революционную диктатуру народа. Но одни они ничего не могли сделать. Парижская федерация Интернационала устранилась от участия в выступлении — сказались прудонистские взгляды большинства членов федерации.

Пока восставшие дискутировали, оставшиеся на свободе члены правительства с помощью Национальной гвардии освободили арестованных министров и вновь овладели ратушей.

…Париж голодал. Для многих единственной статьей дохода было скудное жалованье национального гвардейца — 30 су в день. Хлебный паек дошел до 300 граммов в сутки. Ели кошек, собак, крыс… Но из осажденного Парижа воздушные шары приносили письма с верой в победу: «Нас хотят взять голодом — не возьмут. Мы станем кормиться патриотизмом…»

19 января 1871 года правительство совершило еще одно предательство — оно организовало крупную вылазку у Бюзенвиля (под Парижем), плохо подготовив операцию. В этой ловушке погибли тысячи бойцов.

Восстание 22 января — новый взрыв возмущения народа — было подавлено в несколько дней. Начались массовые аресты революционеров, закрывались демократические органы печати… А враг стоял у ворот и просто ждал, сохраняя силы. 28 января 1871 года «правительство национальной измены» объявило о капитуляции Парижа. Она, как сказал К. Маркс, завершила ряд правительственных интриг с врагом, которыми была отмечена деятельность «узурпаторов 4 сентября» с первого их дня пребывания у власти.

«Лучше победа пруссаков, чем народа!» — под таким лозунгом «воевало» правительство Трошю — Фавра, в котором Гамбетта был, пожалуй, самым талантливым оратором — златоустом. До последнего дня этот кумир французского народа призывал к «борьбе до последней крайности», вселял надежды в подход мифических свежих частей.

Правительство, боясь народа, покорно приняло грабительские условия капитуляции — в двухнедельный срок уплатить 200 миллионов франков контрибуции, сдать парижские форты, полевые орудия и другое оружие.

Но защитники Парижа не разоружались. У них оставались даже пушки… Кто знает, может быть, они еще пригодятся?

Избранное 8 февраля 1871 года Национальное собрание оказалось монархическим. Из 630 его депутатов — около 200 орлеанистов, столько же легитимистов, 30 бонапартистов, 200 буржуазных республиканцев. Маркс так писал об этом сборище: «Собрание вампиров всех отживших режимов, легитимистов и орлеанистов, жаждущих присосаться к трупу народа, — с хвостом из однотонных республиканцев… Собрание, представитель всего того, что есть мертвого во Франции…» [6] .

17 февраля 1871 года главой исполнительной власти был назначен Тьер. 26 февраля в Версале был подписан прелиминарный мир, по которому Франция обязалась уплатить Пруссии огромную контрибуцию — 5 миллиардов франков золотом!

«Франция была побита. Пришлось заключить перемирие, затем мир, — вспоминал Лодыгин, — и платить миллиарды. Французское правительство объяснило мне, что сейчас летательная машина им не нужна, а зато деньги очень нужны».

Он сдал оружие национального гвардейца, снял красивую серо-красную форму. Переоделся в такую непривычную для французов русскую одежду.

…Он зашел в последний раз в ангар, взглянул на листы кровельного железа, которые так и не срослись в цельнометаллическую птицу… И быстрыми шагами, высокий, похудевший за эти полуголодные месяцы, зашагал прочь.

Ночью поезд увозил его из Франции.

В дороге он узнал о восстании парижского пролетариата — о Парижской коммуне. О бегстве правительства Тьера в Версаль.

Медленно, с частыми остановками, тащился поезд по всей уставшей от войны Европе. Громыхание его колес и ритмичная качка не мешали нашему путешественнику думать. А думать было о чем. Полетит ли его машина, если ее построить? Он все больше и больше сомневался в том. И это ему не нравилось.

Разговоры с Надаром и многими воздухоплавателями-конструкторами натолкнули его на важную мысль: все они, и он в том числе, слишком мало знают о полете аппаратов тяжелее воздуха. Здесь есть какие-то законы, но они пока неизвестны.

Что такое его аппарат? Длинный цилиндр, нос которого конусовидный, как у пули. Каркас из продольных и поперечных брусьев, обшитых кровельным железом. Железо в воздухе! Это так дико, что его неспроста осмеивают. Но он уверен: и форма, и конструкционный материал выбраны верно. Винты — один сверху для горизонтального полета, другой — позади, для вертикального.

Изменяя угол наклона лопастей, можно изменять и тягу винтов…

Но кто поручится за равновесие машины в воздухе? Ведь аэродинамики, науки, изучающей законы движения газа (воздуха) и сил, возникающих на поверхности тела, обтекаемом газом (воздухом), еще не существовало.

Интуитивно угадывая сложности, Лодыгин ввел для прочности конструктивное решение в виде известных у корабелов шпангоутов и стрингеров, обшитых металлом. А для полета ночью — электрофонарь.

Интересно, что эти находки его — и цельнометаллический фюзеляж, и винты сверху и позади, и шпангоуты со стрингерами, и электроосвещение — пригодились самолето- и вертолетостроителям, но… через полвека!