Лоханка
Шрифт:
– И какая? Ну, точка зрения у тебя? – не удержался я от вопроса.
– У Яковлева дрова, у Поликарпова – конфетка. Микоян и Лавочкин в сроки уложатся, но до Николая Николаевича не дотянут. Только, понимаешь, Поликарпову нужно для его машины много крылатого металла, а он необходим для крупных самолётов – бомбардировщиков…
– … которые посбивают нахрен вражеские истребители, если наши не сбросят их с неба.
Веня крякнул и захлопнулся. Это я так свободно говорю потому, что совместная шпионская деятельность нас сильно сблизила. Он тоже искренне болел за порученное дело и, кажется, был неплохо осведомлён обо всём, что делалось в нашей нынешней авиации.
– Ладно, – сказал он наконец. – Отвезу тебя на вокзал, а потом присмотрю за нашими подопечными. Сегодня у двухсотки полёт после ремонта.
– Я бы на сто восемьдесят пятый на прощание взглянул, – ответил я просительно. – До поезда ещё куча времени. Съездим?
– Он сегодня не летает. Ревизия двигателя. Только на втором макете будут отстреливать пулемёты прямо на земле. Ладно, погнали туда, что с тобой делать!
Второй макет – истребитель со снятыми капотами, у которого вместо двигателя было прикреплено нечто массивное, подкатывали к месту стрельб, приподняв хвост и навалившись на крылья. Пушки тоже были обнажены, и я узнал знакомые очертания моих любимых двадцатитрёхмиллиметровок. В кабине сидел Яков Таубин и командовал как повернуть да куда наклонить. Потом всех попросили отойти, прозвучала команда…
В это мгновение перед моим внутренним взором возникла стрельба счетвёренной зенитки этого же калибра – это же ураган! Почему счетвёренной? А потому, что на ястребке как раз и стоят четыре пушки.
И тут прозвучала короткая очередь из одного ствола, после чего несколько человек подошли к самолёту и принялись осматривать орудие. Вскоре стало понятно, что сегодня больше кина не будет, потому что пошли трещины в зоне крепления пушки.
– Что, Иван Сергеевич? Вас опять послали «посмотреть тут всё»? – раздался рядом со мной голос Поликарпова.
Повернувшись, я церемонно поклонился старому знакомому:
– Да уже разнюхал, что хотел. Сегодня просто как болельщик зашёл. А у вас тут что-то споткнулось.
– И не говорите. Отдача от этих пушек – словно кувалдой ударили, а истребитель всё-таки не танк. Если крепление не обламывается, так разрушается то, к чему оно приделано.
На заднем плане замаячил Яков Таубин, выражая огорчение всем своим понурым видом.
– Яш! Что за ерунда? – с недоумением смотрю я на конструктора пушки. – Я твоих двадцатитрёхмиллиметровок не один десяток поставил на лоханки. Да, лягаются они, но ведь через длинный ход ствола удар размазывается во времени.
– Ай, Вань. Не приняли ту пушку в авиацию из-за малой скорострельности. Заставили переделать с трёхсот выстрелов в минуту на шестьсот. Ход ствола пришлось укоротить, пружину усилить – и теперь уже не поставишь её на истребитель. Или нужно варить стальной каркас на полфюзеляжа.
– А те, что для нашего завода? Они ведь ещё имеются у тебя на складах? Тащи их сюда, – пытаюсь я его ободрить.
– Как не быть! Стоят на производстве серийно – вы ведь их регулярно берёте. Но нельзя. Они не приняты на вооружение и, тем более, не допущены к установке на самолёты.
Вот тут я и «присел». Как-то раньше глупостей подобного рода мне не встречалось. Возможно, оттого, что в нашей Тмутаракани не так густо народу, помнящего инструкции и правила. Чаще делают как надо, чем, как положено. А тут – сплошная тоска. Махнул я рукой, да и сказал:
– Тащи сюда Яша свои тихострелки, а вы, Поликарп Поликарпович, ставьте их на самолёт. Если спросят, кто разрешил – укажете на меня. А я во всём сознаюсь, потому что меня чем-то тяжелым по голове ударили.
– Эк вас проняло, Иван Сергеевич, – в глазах Николая Николаевича блеснули озорные искорки. – Не извольте беспокоиться, батенька. И не торопитесь так сильно к Канадской границе. Поставим мы лоханочные пушки и формальные вопросы решим. Будет у нас счетвёренная установка с темпом стрельбы тысяча двести выстрелов в минуту и боезапасом триста шестьдесят снарядов. Пройдёт под все требования. А протоколы заводских испытаний на реальном объекте мы оформим и, куда надо, подадим.
– Яков Григорьевич, – вдруг «прорезался» Веня. – У меня тут машина. Погнали скорее за пушками – что там до того Коврова!
Надо же, оказывается, мой поводырь полностью в теме.
– Спасибо, товарищ, – ответил конструктор. – Пушки есть и тут, в Москве, на складе КБ. Но машина для их перевозки не помешает.
В поезде я не переставал думать о размещении счетвёренной зенитки в кузове сарая. Это же страшная вещь может получиться! Только как быть с ленточным питанием? Семён Семёныч! Вместо ДК уже с полгода на завод приходят ДШК. «Ш» – значит Шпагин. Тот самый, что перед войной наладил штамповку ППШ. Правда, на этот раз неизвестно, займётся ли он этим – ППТ хорошо отлажен в производстве и давно апробирован в войсках – Токарев его совершенствовал несколько лет. Однако, не о Токареве речь, а о Шпагине. По всему выходит – он сначала потренировался со штамповкой на звеньях пулемётной ленты, а потом додумался и до переноса технологии на производство целого автомата. И, кажется, был слушок о новом станковом Дегтярёве, тоже с ленточным питанием – значит, нужно срочно, после решения вопросов с обычным калибром и крупняком, мобилизовать того же самого Шпагина на оснащение ленточным питанием двадцатитрёхмиллимеровки Таубина.
Интересно, кто это сможет? Мобилизовать конструктора одного КБ поработать в интересах другого? Не Сталину же писать письмо с просьбой распорядиться?
Самому похлопотать, поуговаривать? Так я не знаю, где искать Шпагина. Может быть, знает Таубин?
К чему это я так раскудахтался? А к тому, что автоматические пушки и пулемёты с магазинным питанием можно терпеть только до какого-то предела, а потом ограничения по боезапасу окончательно и бесповоротно их приговорят. Возможно, вместе с пулемётными и орудийными расчётами.
Сел отписывать Таубину о необходимости бросить всё и заняться ленточным питанием двадцатитрёхмиллиметровок, прежде всего авиационных. Ну а там и счетвёренную зенитку сделать.
Снова зуд в руках и компоновочные идеи, воспоминания об устройстве башни Шилки… Хотя, нужно поехать на всё тот же завод имени Калинина, где делают тридцатисемимиллиметровые автоматические зенитки. Всего-то делов, поставить эту пушку не на четырёхколёсную тележку, а на наш «сарай». А потом – скопировать установочные решения и перенести их на планирующуюся Таубинскую пушку с четырьмя стволами.
В общем – закрутился водоворот творчества. Как-то так сложилось, что знакомства, образовавшиеся на нескольких заводах, давали мне доступ к довольно большому количеству информации о том, что изобретают или уже производят в разных местах. Нет, великие секреты меня не интересовали. В одном месте – редуктор с нужным передаточным числом, в другом – одна-единственная шестерня. Или нужные крышечки летят из-под штампа, как из пулемёта. Вещи копеечные, а нам нужно в ЗИП несколько гаечных ключей… я наводил наших снабженцев на обнаруженные цели, а они потом уже заключали договора или просто покупали.