Чтение онлайн

Никто не кинулся его поздравлять — ни родители, ни сестры, ни Маленькая Ткачиха, ни Кудряшки, ни Шутник, ни Кривонос. Ни один человек не захотел обнять его. Все население Безумного Дуба толпилось на площади — никто не произнес ни слова, никто не аплодировал победе своего земляка. Все молча смотрели, как Черная Мантия уводит его к дому.

Крушила понятия не имел, чего, собственно, можно было ждать, но все же полагал, что его победу воспримут с большим энтузиазмом.

— Итак, назови мне свое подлинное имя. Все, что можешь вспомнить, — сказал чародей. — Я должен буду произнести имя вслух и пора начать его заучивать.

— Эррен Заль Туйо… — начал Крушила, но тут же умолк.

— Ты должен знать больше, — удивленно посмотрел на него чародей.

— Да, но… — Он показал на молчащих обитателей Безумного Дуба.

— Конечно… — кивнул чародей, — понимаю… Видимо, придется подождать.

Десять минут спустя они уже были в спальне под крышей, где обитал Старый Воин. Когда в доме не было гостей, в комнате жила Арфа. Чародей закрыл люк и поставил на него сундук, поскольку никакого запора не было.

— Итак, — повернулся он к новому лучшему в мире воину, — как же звучит твое имя?

— Эррен Заль Туйо кам Дариг севет Тиринсир абек Ду по Вирей Шаш-Дубар хин Силзоривад, — ответил тот. Когда он называл имя, воздух в комнате дрожал, и казалось, что каждое произнесенное им слово задевает его внутреннюю сущность, хотя ему было неведомо, что эти слова означают и к какому языку принадлежат. Он не произносил своего имени вслух более года, с тех пор как Старшая жрица в последний раз обновляла его узы с землей и воздухом Безумного Дуба. Тогда звучание его имени тоже подействовало на лерров, однако он не помнил, чтобы реакция была столь мощной, как сейчас.

— Ясно, — кивнул чародей, на которого эти странные явления, видимо, никак не подействовали. — Если я правильно расшифровал твое имя, то тебя ждет какое-то предназначение. Какое именно, я сказать не могу. Возможно, то, чего ты достиг сегодня, став одним из Избранных. Кроме того, при твоем появлении на свет присутствовали четыре важнейших лерра, а слово «Силзоривад» скорее всего указывает на духа, пребывавшего в утробе твоей матери в момент зачатия. Шаш-Дубар… Я не знаю, что это такое. Вероятно, местный дух, каким-то образом связанный с твоим отцом.

— Как говорила мама, Старшая жрица сказала ей, что Шаш-Дубар имеет отношение к тем месяцам, когда она была беременна.

— Возможно, она права. Ты знаешь дальше?

— Нет. Только это. Может быть, Старшая жрица…

— Этого должно хватить, — остановил его чародей. — Самые важные элементы в твоем имени — упоминание о предназначении и четыре главных лерра.

Чародей поставил свой жезл у стола и открыл большую прикрепленную к поясу сумку. Крушила заметил, что стягивающий ее шнурок извивается как-то неестественно. Маг, не обращая внимания на внезапно ожившую бечевку, принялся извлекать из сумки разнообразные талисманы. Достав с дюжину принадлежавших лично ему амулетов, он повернулся и поместил рядом с теми, которые уже лежали на кровати. Это были крошечные вырезанные из камня или дерева фигурки, глиняные значки самых разных форм, какие-то предметы из бисера и проволоки, вощеные птичьи перья и флаконы с драгоценными маслами. Крушила насчитал по меньшей мере десяток флаконов.

В самом центре обширной коллекции лежал серебряный клинок треугольной формы. Длина клинка не превышала трех дюймов, и он сиял так, словно вобрал в себя все лучи летнего солнца. Но на дворе стояла зима, солнце едва поднималось над Восточными Утесами, и единственное окно комнаты, где они находились, смотрело на север.

— Это — то, что ты постоянно должен носить с собой, Эррен Заль Туйо, — сказал чародей, показывая на сверкающий клинок. — Этот предмет — сердцевина, вокруг которой концентрируется вся твоя магия.

— А если я эту штуку потеряю? — поинтересовался Крушила, нервно вглядываясь в блестящий талисман.

— Не думаю, что тебе это удастся, — ответил чародей. — Лерры позаботятся, чтобы этого не произошло. — Он поменял местами несколько лежащих на кровати предметов и, отступив в сторону, произнес: — Полагаю, этого достаточно. Стань здесь и смотри на клинок. — Он показал, где именно должен встать Крушила.

Крушила повиновался и, встав на указанное место, уставился на кровать, а чародей принялся напевно произносить непонятные слова на неизвестном языке.

Магические силы дали о себе знать незамедлительно. Над кроватью замелькали золотые, красные и синие искры, воздух в комнате задрожал. У Крушилы вдруг закружилась голова, и он невольно сделал шаг назад. Но едва он отвел взгляд от сверкающего серебряного клинка, острая боль пронзила позвоночник и череп. Выступившие на глазах слезы затуманили зрение, и он мог видеть только главный талисман.

Как только Крушила вновь сосредоточил внимание на клинке, боль исчезла столь же внезапно, как и появилась, однако зрение не восстановилось. Он по-прежнему видел лишь сияние металла на коричневом одеяле. Крушила мрачно взирал на клинок, а чародей тем временем продолжал монотонно бубнить заклятие.

Он слышал свое истинное имя, имя, под которым его знали его лерры, имя, говорившее о сущности его «Я», имя, определяющее его место в мире духов. Крушила чувствовал, что с ним что-то происходит. На сей раз это была вовсе не боль, вынуждавшая его неотрывно смотреть на талисман. Он вдруг понял, что не может даже представить, что смотрит на что-то другое. Теперь он принадлежал талисману и наконец стал тем, кем должен был стать. Талисман же стал его жизнью и будет теперь вести его по предназначенному богами пути. Блеск серебра заполнял все, клинок сделался огромным, как мир, и одновременно всем тем, что существовало в мире. Теперь Крушила слышал не завывания чародея, а звучание мощного хора. Или вернее — один человеческий голос, сопровождаемый тысячами других, не людских, голосов.

Его руки и ноги одеревенели, кожа на лице горела огнем. Время перестало существовать, каждая секунда превращалась в вечность. Он сделался частью талисмана, и иные формы существования были ему неизвестны.

А через несколько мгновений он уже ничего не видел и не слышал.

Новый Избранный Воин не столько пробуждался, сколько в его сознание постепенно возвращался окружающий мир.

Он в верхней одежде и в сапогах лежал на собственной кровати, хотя кто-то догадался снять с него зимнюю накидку. Он лежал на спине, глядя на голубые цветочки, давным-давно нарисованные матерью на штукатурке потолка его комнаты. Руки его были вытянуты вдоль тела, а в обоих кулаках он что-то сжимал. В правой руке было что-то холодное и твердое, в левой — острое и горячее. Он не помнил, как спускался с чердака и как добрался до своей комнаты.