Чтение онлайн

–  Я согласна, - перебила его Оля.
– Раз в месяц. Только раз в месяц.

–  Только раз в месяц, - восторженным шепотом повторил он и, прикрыв глаза, облегченно привалился к вибрирующей стенке.
– О, как я счастлив!

–  Только телефона и адреса я вам не дам.

–  И не надо, не надо... Мы будем встречаться в каком-то месте... в условленный день и час... так лучше, так лучше. Когда вы сможете?

–  Ну...
– подумала она.
– В понедельник я рано кончаю. В час десять. Давайте в час тридцать на... у памятника Пушкину.

–  У памятника Пушкину...
– как эхо, повторил он.

–  Да, а вы - москвич?

–  Я живу в Подмосковье.

–  Тогда - всё. И, пожалуйста, больше не ходите за мной в туалет.
– Она повернулась, взялась за ручку двери тамбура.

–  А... в какой понедельник?
– спросил он, не открывая глаз.

–  В какой? Ну... как месяц начнется. В первый понедельник месяца.

–  В первый понедельник каждого месяца.

Оля вышла.

В купе ее ждал проснувшийся Володя с помятым лицом и всклокоченными волосами. Витка по-прежнему спала.

Забравшись на верхнюю полку, они долго целовались, потом молча лежали.

"Я деньги взять забыла, - вспомнила Оля, теребя Володины волосы.
– Раз в месяц. А что? Пусть посмотрит".

В Москве на Олю пыльной подушкой свалилось сонное московское лето. Август она провела на даче в Кратово.

Гамак, сосны, концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром, который она готовила к зимней сессии, пруд, Пруст, вечерний чай на террасе, визиты Володи, заканчивающиеся неизменным совокуплением в ельнике, бадминтон с соседом, велосипедные прогулки с Тамарой и Лариской, послеобеденный сон в мансарде.

За весь август она ни разу не вспомнила про приключение в поезде и, вероятно, забыла бы совсем, если бы не случай. В первый понедельник сентября она играла первую часть концерта своему педагогу Михаилу Яковлевичу. На середине он прервал ее своим традиционным двойным щелчком пальцев.

–  Нэ, нэ, нэ. Нэ то. Типичное - нэ то!
– забормотал он с нарочитым восточным акцентом, что часто делал, когда что-то не получалось.
– Что-то у нас, Оленька, со звуком здесь - нэ, нэ, нэ. Мало тратишься. Не береги ты себя, лапочка. Лучше перехлест, чем недобор. И здесь...
– он полистал ноты, - аккорды пошли, погудела, и - пошла на гриф! И - широко! И набирай! Набирай! Набирай до кульминации! А то - звук тормозишь, а темп форсируешь, и получается - ны темпа, панымаэшь, ны звука! И то - нэ, и это - нэ!

"Это нэ... Кто же так говорит?
– задумалась Оля, глядя поверх скрипичных колков на гладкий еврейский лоб Михаила Яковлевича.
– И это нэ... Бифштекс!"

Она сразу вспомнила бифштекс с яйцом, Бурмистрова и широко улыбнулась.

–  Чего ты веселишься?
– полез за сигаретами Михаил Яковлевич.
– Лето прошло, а концерт ни с места.

В половине второго она со скрипичным футляром на плече подошла к памятнику Пушкину. Среди сидящих на лавочках сразу поднялся Бурмистров худой, плешивый, в бежевом плаще - и неряшливо-торопливой походкой двинулся к ней.

"А быстро с него загар сошел". Оля с интересом смотрела на Бурмистрова как на диковинное растение, которое за полтора месяца умудрилось не завять.

–  Здравствуйте, Ольга, - заговорил он, склоняя голову, но не подавая руки.

–  Здравствуйте.

Лицо его было более спокойным и уравновешенным, чем тогда, большие зелено-голубые глаза смотрели с доброжелательным вниманием.

–  Я думал, что вы в августе просто куда-то уехали, поэтому и не пришли.

–  Это правда.

–  Но я был спокоен.

–  Почему?

–  Я был уверен, что в сентябре вы обязательно придете, - улыбнулся он своей застенчивой улыбкой.

–  Вот как?
– усмехнулась Оля, встряхивая волосами.
– Какая самоуверенность.

–  Вы... музыкант?
– Он заметил футляр.

–  Почти.

–  В Консерватории?

–  Почти.

–  А что значит - почти?

–  Слишком много вопросов.

–  Извините, - сразу привычно засуетился он.
– Давайте... вон туда... и там поймаем авто...

Он пошел впереди Оли к бульвару.

"Интересно, есть у него женщина?
– Оля смотрела на его размашистые ноги в серых брюках и новых замшевых ботинках.
– У таких, как он, либо много, либо никого".

На бульваре Бурмистров поймал бананового цвета "Запорожец", помог Оле сесть назад и через двадцать минут подавал ей руку, когда машина остановилась напротив метро "Автозаводская".

–  Далеко?
– спросила Оля, выбираясь из "Запорожца".

–  В двух шагах, вон тот дом, - махнул он рукой.

Они вошли в девятиэтажный жилой дом, поднялись на лифте на шестой этаж. Бурмистров отпер дешево обитую дверь квартиры №24, пропустил Олю вперед. Она вошла в однокомнатную, бедно обставленную, но чисто убранную квартиру. Посередине комнаты стоял накрытый белой скатертью стол, сервированный на одну персону. Еды на столе не было никакой.

–  Вот... здесь, - показал рукой Бурмистров и засуетился.
– Проходите... пожалуйста, раздевайтесь.

Он помог ей снять плащ, Оля положила футляр со скрипкой на холодильник в коридоре, вошла в комнату. Бурмистров лихорадочно скинул плащ, провел ладонями по редким, обрамляющим плешь волосам.

–  Ольга, присаживайтесь, пожалуйста.

–  Можно, я руки помою?

–  Конечно, прошу...

Он включил свет в ванной, открыл дверь.

Моя руки над раковиной с ржавым потеком, Оля смотрела на себя в зеркало.

"Пора-пора-порадуемся на своем веку мы с Олькой сумасшедшей счастливому клинку... Сейчас возьмет и зарежет... В час когда мерца-а-анье звезды разольют, и на мир в молча-а-анье ночь и мрак сойдут... Нет. Не зарежет".

Она вытерла руки стареньким махровым полотенцем, вошла в комнату и села за стол. Бурмистров исчез на кухне и вернулся с блюдом в руках. На блюде лежали куски жареной курицы с вареным картофелем и огурцами. Он зашел справа от Оли и стал осторожно наполнять ее тарелку.