Чтение онлайн

Иногда самое лучшее — ничего не делать…

Барон Валер — человек достаточно на свете поживший и многое понимающий — внимательно проследил за каждым движением парня и услышал его стишок фатального содержания. Убедившись таким образом, что Пек больше не намерен убегать, он взял поводья коня и быстро пошагал по улице, направляясь в центр города — к особняку илидольского мэра.

'Герман, Ларик, Нина… что-то с ними будет, — вспомнил юноша тогда, когда его лошадь проходила мимо обувной лавки, и он головой стукнулся о деревянную вывеску, качавшуюся на цепях. — Нина! Я ж ее обидел!

— Господин барон! Подождите! — окликнул он Валера. — Можем ли мы сейчас вернуться на Тихую улицу?

— Вас беспокоят судьбы ваших друзей, — больше утвердительно, чем вопросительно отозвался барон. — Оно понятно. Но не волнуйтесь, ваша милость, их там нет. Старика и юную барышню уже доставили к королю. Ничего плохого им не сделали и не сделают, как и вашему другу — Ларику. У его величества нет никаких недобрых намерений.

'Намерения, — подумалось Пеку. — Каковы ж его намерения? Он поймал меня — это есть. Но что будет дальше? Его вновь бросило в жар, а руки, державшие поводья, дрогнули, но он тут же ответил сам себе: 'Что будет — то и будет. Приготовься лишь смотреть в его глаза так, как смотрел на тех, кто бился с тобой в доме папаши Влоба'. И тут пришло к нему спокойствие — то самое, в которое он, выходя на арену, 'облачался', словно рыцарь — в доспехи перед поединком…

Вот и дом мэра, за высоким бревенчатым забором, на Улице Двух Фонарей — совсем рядом с Каменной площадью.

— Прибыли, ваша милость, — сообщил Пеку барон, проводя лошадь с юношей в раскрытые ворота.

Пек легко спрыгнул на землю и хотел вернуть Валеру плащ, но тот покачал головой:

— Потом как-нибудь вернете, ваша милость. Король ждет. Нехорошо будет, если вы явитесь к нему в рваной и грязной рубахе. Идите в дом.

Пек коротко поблагодарил рыцаря, одернул плащ и уверенным шагом поднялся на высокое и широкое крыльцо, оттуда ступил в переднюю, убранную в ценное красное дерево, и затем прошел за стареньким, сутулым слугою в просторную, богато обставленную гостиную.

Свет и тепло — первое, что окружило его. Юноша даже невольно рукой лицо прикрыл: после сумрака ночи, тревожимого лишь факельными огнями, глазам сделалось больно.

Высокий, широкоплечий седой человек в темно-зеленой одежде, украшенной золотыми шнурами, вышел навстречу Пеку из-за массивного дубового стола — король Лавр Свирепый. Его стального цвета глаза сделались большими и неожиданно влажными, когда встретились с привыкшими к свету глазами юноши, а худощавое, скуластое лицо побелело от заметного волнения.

'О, как же прав был Герман! — с досадой отметил Пек схожесть облика короля со своим. — Неужели таким я буду лет через двадцать? О, как же это гадко, невыносимо!

— Ваше ве… — он пожелал поклониться, но Лавр не дал ему продолжения — резво, словно было ему столько же лет, сколько сыну, прыгнул он к вошедшему и схватил его за обе руки:

— Мелин! Мелин! Нашелся! Нашелся! — так, приговаривая крайне взволнованным голосом, обнял Лавр Пека и не отпускал, едва сдерживая что-то прерывистое, что рвалось прочь из груди, из горла.

Юноша многого ожидал, но никак не бурного проявления отцовских чувств. Порыв отца ему не понравился, показался неискренним, заставил думать о каком-то подвохе, и напускное спокойствие юноши из-за этого обратилось вдруг в холод, холод оружейной стали. 'Что ж он думает: все просто? Одно объятие — и я стану его другом? — Пек чуть скривил губы в горькой ухмылке.

— Государь, помилуйте, — выдохнул он, когда король ослабил свои объятия, — пожалейте — объясните, что происходит? Иначе я последнего разума лишусь…

— Мелин, Мелин, только не отпирайся, не хитри, — с укором во взгляде и голосе покачал головой Лавр. — Ты мой сын, мой старший сын… Столько лет я думал, что потерял тебя…

Этих слов парень не выдержал — вырвался наружу разъяренный зверь, что дремал и тревожно ворочался в нем целых семь лет:

— Потеряли! Так и есть! — выпалил он вдруг, забыв, что еще минуту назад решился не выдавать себя, решился врать и хитрить, не признаваясь в том, кто он на самом деле. — И в тот же день, как я родился, вы потеряли меня! Да нет же — вы отказались от меня! Добровольно! А потом я всего лишь сделал то, что должно было вас обрадовать — взял и исчез из вашей жизни. Разве не этого вы хотели? И разве стало вам плохо с новой семьей, новыми сыновьями? Ха! — и Пек вырвал свою руку из руки короля.

— Ты прав, ты прав, — внезапно смиренно кивнул Лавр, — и есть у тебя права бить меня не только словами…

— О, да! — не сдержал близкого к кровожадному возгласа Пек. — Хотите, признаюсь? Убить я вас захотел — в первый же раз, как увидал у стен Илидола. И сейчас хочу, — прошипел, сузив глаза, запалив в них такие ужасные волчьи огоньки. — Я мать свою благодаря вам не помню! Ни лица ее, ни запаха, ни касания!

Ничего он уже не боялся — смело все страхи волной гнева, ярости, что были вызваны давней горькой обидой. Никуда она не делась — выросла вместе с ним и дождалась своего часа, чтобы лопнуть, как нарыв. Полыхало теперь все в юноше, затопило жаром грудь, голову.

— Убийца! — с вызовом, прямо в лицо короля бросил Пек.

И Лавр, до сего мига проявлявший волшебное терпение, сорвался. Так же яростно, как и сын, и наотмашь ударил Пека. Не получилось — тот, зло хохотнув, поймал его кулак в свою руку и крепко сжал, намеренно причиняя боль королю:

— Не так-то это просто, ваше величество. Я давно не ребенок. Думаете, что я семь лет делал? Я не в шары играл — я челюсти ломал, — сказал и оттолкнул отца от себя. — Дайте мне уйти, пока я еще держусь и не цепляю ваше горло… Я уеду из Лагаро, и забудем друг о друге.

— Нет, — твердо, хоть глухо отозвался Лавр, видя, что сын не уступает ему ни в силе, ни в твердости, ни в гневе, — я не для того тебя хотел найти, увидеть, чтоб сразу отпустить.

— Что ж вам нужно? — пожал плечами юноша, отпуская руку короля.

— Просить прощения у тебя, — выдохнул государь; как же нелегко ему было это говорить: он, надо признать, не один раз в голове проигрывал всю свою предстоящую беседу с беглым сыном, но теперь все шло не так — не по задуманному. — Прощения, за все и сразу, сын. И просить вернуться ко мне, вернуться в мою семью… Постой, Мелин, присядь: мне так много сказать тебе нужно…