Чтение онлайн

– Уже?
– удивился Гребень.

– Нет, сейчас куплю кое-что, я мигом.

Он на полной скорости влетел в торговый зал. Продавщица сноровисто насовала ему пакетов и пакетиков.

Гребень удивленно высунулся из машины, завидев груженого, как мул, Вадима.

– Во дает, нам столько за неделю не сожрать.

Вадим предусмотрительно молчал.

Открыв дверь квартиры, он наткнулся на настороженный взгляд. Девчонка немного отдохнула и пришла в себя, ее волосы уже не висели тощими слипшимися сосульками, а пышным шелтым шаром обрамлями хорошенькое личико. Постиранная кофта болталась на кухонной веревке.

– Я пока вашу рубашку надела...
– начала она, но Вадим ее прервал.

– Слушай, девонька, я срочно уезжаю на два-три дня. Можешь пока остаться у меня. Продукты - вот.
– Он высыпал кульки на диван, оставив в авоське несколько пакетов.
– Решай быстро, у меня ни минуты времени.
– Разговаривая, он вытащил из шкафа дорожную сумку и стал швырять туда необходимые вещи.
– Ну, что?

Девчонка, открыв рот, уставилась на него.

– Медленно соображаешь!
– прикрикнул Вадим.

Она тут же, как болванчик, закивала головой.

– Значит, так, я тебя закрою, на телефонные звонки не отвечать. Телевизор работает, с голоду не умрешь. Все, пока!
– Вадим взглянул на часы и сорвался к двери, представив ядовитый взгляд Гребня.

Но Гребень, как ни странно, повел себя миролюбиво. Он вдруг затосковал, думая вот о чем: его напарник успел, видать, бабой обзавестись, ишь, забегал. Не огрызается, как шелковый стал. А его, Гребня, дома даже кошка не ждет. Такое настроение было редким, и потому особенно тягостным.

Но через полчаса разговор с Борисом вытеснил из его головы все настроения. Операция в арбатском особнячке предстояла серьезная. Инструктаж надо провести четко. Проколов быть не должно.

Глава 9

Тихим осенним утром Алексей Иванович Тихарев, вор в законе по кличке Тихарь, стоял возле свежевырытой могилы на небольшом сельском кладбище. Он хоронил свою мать, Алевтину Александровну Тихареву, умершию три дня назад.

Отсюда, из родных Урежей, он уехал давно, еще пацаненком, перед самой войной. Ему, как безотцовщине, дали направление в ремесленное училище. Мать не хотела отправлять его в город, но ее убедили. Профессию парень получит, руки у него золотые, в отца пошел.

Получил он профессию, да только не ту, о которой мечтала мать. Встреча с Крестом в Рыбинске повернула жизнь паренька в другую сторону. Он пошел по стопам Креста, стал вором, классным специалистом-взломщиком. Со временем, как и его учитель, начал шарашить сейфы.

У него действительно были золотые руки. Но слава знатного шнифера пришла потом, потом появился и авторитет, а вначале... Вначале он был неприметным доверчивым деревенским пацаном, которого дружки посмышленей могли втянуть в любую авантюру. Мать не зря плакала, провожая его в город, лишь она одна чувствовала, как он нестоек и поддается любому влиянию, и плохому, и хорошему. Потому и плакала так, и убивалась, когда он уезжал в ремеслуху.

Глаза Тихаря смотрели на бедный гроб, обитый бледно-розовым, будто выцветшим ситцем, и на старую женщину в темном платочке, что лежала в гробу.

В горле застрял ком.

Высохшее лицо матери было строгим, таким оно никогда не было при жизни. Она уже не могла укорять его, ругать, плакать над ним, как над покойником, когда он очень редко навещал ее.

– Утихла, милая, отмаялась, пусть земля ей будет пухом, - часто крестясь, запричитала ветхая старушонка в коричневом платочке в мелкий белый горошек, стоящая рядом с Тихарем.

Он поднял руку и неумело перекрестился. Вся беспутная, безалаберная жизнь промелькнула сейчас перед ним, как в немом кино.

Давно это было: мать, детство, потом встреча с Крестом, его жалкая смерть в темной московской подворотне, первый срок, колония, недолгая свобода и опять - зона, новый срок.

С годами Тихарь стал умнее. Его авторитет опытного вора-рецидивиста работал на него. Его уважали за основательность и несуетность. Кличка Тихарь, которую получил еще при покойном Кресте, подходила ему как нельзя лучше. Он и по жизни был таким. Кто сильно торопится, тот давно червей кормит или в колонии особого режима догнивает. Шестьдесят восемь лет ему, немногие из ровестников живы остались при такой беспокойной жизни. А он - в авторитете.

Старуха в потертом плюшевом жакете времен первой мировой войны, что стояла рядом с Тихарем возле могилы, продолжала дребезжащим голосом тянуть молитву. Ей слабо вторили два-три голоса.

Народу на кладбище было немного, несколько бабок, которые жили по соседству. Они беспокойно перешептывались, поглядывая на Тихаря.

Он, очнувшись от своих мыслей, сунул руку в карман и вытащил пачку денег.

– Теть Лен, - он шагнул к старушонке в коричневом платочке.
– Тут вот деньги на поминки, не успел я ничего купить, телеграмму с опозданием получил. Как принесли - я сразу на вокзал. Просьба к тебе: сделай все, как положено.

Старая женщина боязливо покосилась на толстую пачку в руках Тихаря. Она, получающая скромную пенсию, таких денег сроду не видывала.

– Да куда столько!
– вмешалась в разговор стоявшая поодаль еще одна старушка.
– Гроб в собесе бесплатно выдали, уже и не чаяли , что приедешь, думали, хоронить без тебя придется. А ведь один ты у нее, один-одинешенек.
– Она с осуждением смотрела на Тихаря, но соседки дружно осадили ее.

– Ты, Маня, не лезь, куда не следует. Сказано, телеграмму поздно принесли, да и дорога не близкая, из Москвы приехал, не из соседней деревни. Поминки справить тоже надо. А останутся деньги, не пропадут, если ограду поставить и памятник заказать.

В горле Тихаря застрял ком. Мать родную в бесплатном гробу похоронил... Э-эх! Беспутный он сын.

Мысли, одна горше другой, теснились в голове. Подохни он завтра, кому все достанется? Наследство Креста... Подумать страшно, каких денег это нынче стоит. Он ни одной копейки из той захоронки не тронул, наоборот, приумножил завещанное богатство. Крест до встречи с ним квартиры по наводке брал, да и по музеям, сказывали, шуровал. Картины, запертые в кладовке, точно оттуда.

Тихарь в последнее время, бывая в доме на Дружбе, любил их рассматривать. Картин было немного, всего семь, но каждый раз, вглядываясь в полотна, он находил в них что-то новое для себя. Тихарь ничего не смыслил в живописи, но, видно, к старости душа помягчела, он разговаривал с ними, как с живыми. Повесить их на стену не осмелился, так и держал в кладовке, тщательно выметая тот угол, где они стояли. Лишь одна картина ему не нравилась, вселяя смутное беспокойство. До сих пор, наверное, в старых музейных описях тех лет в определенной графе стоит: утрачено. То есть делось неизвестно куда. А оно не утрачено, Тихарю досталось, стоит в темной кладовке, и ни одна живая душа про то не знает.