Чтение онлайн

– Вам нет нужды оправдываться, да вы и не сумеете оправдаться. Я прекрасно понимаю, что речь идет о высокой политике. Я и сам не чужд подобным превращениям: вы видели меня в доспехах воина, а сейчас на мне платье купца, и, должно быть, вы хотите знать, что же я такое на самом деле. Я – воин и купец. Я сражался за Вельзеров и за императора по всей Европе, а после боя тотчас становился их управляющим, их поверенным, их представителем.

Вручая Филиппу деньги и грамоты, он добавил:

– Ну, друг мой, постарайтесь исполнить ваше поручение с честью. Мне поручено оказывать вам всяческое содействие. Желаю удачи, господин Мейер.

Когда Филипп ступил на палубу корабля, внимание его было привлек вылезший из люка моряк – он стоял спиной, но фигура его показалась Гуттену знакомой. Вот он повернулся, и Филипп понял, что не ошибся.

– Андреас! – приветливо окликнул он его.

Как ни пытался Гольденфинген казаться веселым, видно было, что душу его снедает глубокая печаль. Филипп запомнил Андреаса дюжим крепышом в самом расцвете сил, а теперь перед ним стоял почти старик – с бледным морщинистым лицом, потухшими глазами, с запущенной полуседой бородой.

Через несколько дней моряк прерывающимся от сдерживаемых рыданий голосом признался ему:

– Что мне вам сказать, ваша милость? Я опозорен навеки, мне некуда деваться. Я не верю, что моя Берта спозналась с нечистой силой, но все – не только в нашей деревушке, но и по всему побережью Дуная – ее считают ведьмой. Вот я и сказал себе однажды: «Хватит мне сочувственных вопросов и издевательских советов. На Дунае свет клином не сошелся, здесь мне больше не житье, поеду в Испанию». С тех пор я здесь. Всегда рад малейшей возможности сорваться с места: убегаю от своего прошлого.

Двое мужчин стояли на палубе, глядели на синь Средиземного моря, но думали каждый о своем. Гольденфинген, еще совсем недавно наслаждавшийся вечной сменой мест и лиц, теперь затосковал по тихой пристани. Он не знает, куда идти; никто и нигде не ждет его. А у Гуттена в подкладке камзола зашито письмо, от которого зависит судьба Европы и его собственная судьба. Корабль может затонуть, может подвергнуться нападению пиратов, которые отнимут письмо, а вместе с ним и его, Филиппа, жизнь; письмо может попасть в руки воров, как случилось с копией. Кто достал ее из выдолбленного в каблуке тайника? Неужели фон Шпайер? Без сомнения, он понял, какое поручение выполняет Филипп и кто он такой, а иначе не предложил бы проделать путь до Генуи вместе. Ну а сам-то он кто таков? Верноподданный императора? Доверенное лицо братьев Вельзеров? Лазутчик французского короля или даже самого Сулеймана? В наши дни предательство вошло в обиход. Разве не предал великий коннетабль своего двоюродного брата, короля Франциска Первого?

Голос Гольденфингена вывел его из задумчивости:

– По левому борту судно! Идет наперерез. Орудийный залп заглушил его слова и подтвердил подозрения. Быстроходный корабль, поставив все паруса, стремительно настигал их.

– Так и есть: берберийские пираты! – вскричал капитан, выпустив в воздух три ракеты. – Не вздумайте сопротивляться! Все потеряем, да по крайней мере хоть шкуру свою спасем.

Нос пиратского парусника протаранил борт, и на палубу спрыгнуло не меньше тридцати вооруженных людей. Их предводитель, высокий, смуглый, рыжеволосый, хрипло закричал:

– Кто капитан этой сволочной лоханки?

– Я, – оробев, ответил Гольденфинген.

– Позволено ли будет спросить, за каким дьяволом ты выпустил ракеты? Какого святого собрался праздновать, мерзавец? У меня руки чешутся охолостить тебя, как кота!

Лицо его показалось Гуттену знакомым, а голос он явно где-то слышал. Но где, когда, при каких обстоятельствах? В эту минуту глаза их встретились, и оба воскликнули одновременно:

– Гуттен!

– Герреро! Мой благодетель-янычар!

– Откуда ты взялся?

– Я вправе спросить тебя о том же. Где же твоя чалма и шаровары?

– В заднице. В одну прекрасную лунную ночь я сменил наряд. По возвращении в Константинополь мы решили захватить какую-нибудь посудину и начать войну на свой страх и риск. Мы наводили ужас на всю Каледонию, скажу тебе без похвальбы, и дела наши шли превосходно. Мы доплывали до самой Корсики… Но лучше скажи-ка мне, Филипп фон Гуттен, ты все еще уподобляешься пустыннику или все же использовал то, чем наделила тебя природа?

– Замолчи, ради бога! – смутился Филипп. – Ответь мне лучше, почему не вернулся, как обещал, в лоно христианства?

– Ах! – вздохнул разбойник. – Погубит меня моя доброта. Корабль-то мы угнали, да вот незадача: половина нашей беглой команды – магометане. Где бы мы к ними укрылись в случае необходимости?

– Вот тут бы я тебе и пригодился. Отчего ты не разыскал меня?

Четыре пушечных выстрела оборвали беседу.

– Прямо по курсу папские галеры! – закричал кто-то из пиратов.

Герреро, безнадежно махнув рукой, заметил:

– Четыре галеры… идут на всех парусах, нам не выстоять. А все из-за этого мерзавца, успевшего пустить ракеты! Позволь, Филипп, я помогу ему стать смотрителем султанского гарема. – И он схватился за свой ятаган.

– Полно, полно! – остановил его Филипп. – Не стоит брать на душу лишнего греха – их у тебя и так предостаточно. Вот что: я напишу имперскому послу в Риме и попрошу заступиться за тебя.

– Не поможет, – безразлично отозвался андалусиец. – Видно, мне на роду написано болтаться в петле. Что ж, чем раньше, тем лучше.

Когда папская эскадра легла на обратный курс, Гуттен сказал Гольденфингену:

– Молю бога, чтобы капитан доставил императору мое письмо, где я испрашиваю милости для этого человека.

– Не хотелось бы мне разочаровывать вас, но я сильно опасаюсь, что ему не выпутаться. На нем тройная вина: он вероотступник, пират и мусульманин. Таких, как он, в плен не берут, а вешают на стене замка Сан-Анджело.

– Бедняга! Должно быть, мой отец был прав, когда говорил, что, как бы кто ни прожил жизнь, конец у всех одинаков.