Чтение онлайн

— Ив, не перебивай графа Люсьена.

— И что же это, отец де ла Круа? — вежливо осведомился Люсьен, хотя сама манера обращения не пришлась ему по вкусу. Никто не смел приказывать ему, кроме его величества.

Ив объяснил и потребовал, чтобы гроб с телом водяного, отправляющийся в Гавр, похоронили в море.

Выслушав, Люсьен заговорил чрезвычайно холодно:

— Вы взяли на себя смелость избавиться от тела водяного его величества.

— Я всего лишь взял на себя смелость достойно его похоронить. Его величество не отказал бы…

— Граф Люсьен, вы же верите, что русалки — разумные существа…

Брат и сестра объединили свои мольбы.

— Как вы не можете понять? — возразил вдвойне раздраженный граф Люсьен. — Совершенно не важно, во что верю я. Его величество еще не решил, считать ли русалок людьми.

— Я обещал Шерзад, что похороню ее возлюбленного в море, — сокрушенно сказал Ив.

— Вы не имели права давать подобные обещания, — упрекнул его Люсьен, придя в ярость, но ничем не выдавая своего гнева, даже не повышая голоса. — И уж тем более не имеете права поручать мне похороны.

Ив в смятении покачал головой:

— Но вы же сами сказали мне, месье де Кретьен, что я могу обращаться к вам по любому поводу…

— Исполняя волю его величества! — воскликнул Люсьен. — А не удовлетворяя собственные прихоти!

— Его величество не волнует судьба мертвого водяного, — возразил Ив, — лишь открытия, которые я могу совершить, исследуя тело…

Люсьен резко вскинул руку; Ив мгновенно замолчал.

— Мадемуазель де ла Круа, — провозгласил Люсьен, — вы сами умоляли его величество позволить вам изучить череп водяного. Его величество соблаговолил разрешить подобный осмотр.

Мари-Жозеф отчаянно вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Телега всего лишь в каком-нибудь часе езды от Версаля, — произнес Ив. — Мы догоним ее и вернем.

— Его величество желает исследовать череп водяного немедля.

— Из-за меня вы попали в ужасное положение, — пролепетала Мари-Жозеф. — Прошу прощения, — вы сможете простить меня?

— Мое прощение нам не поможет, — ответил граф Люсьен.

— Тогда передайте королю, — решил Ив, — что я должен препарировать череп, чтобы не оскорбить…

— Вы предлагаете мне солгать его величеству? — Люсьен возмущенно фыркнул. — Сожалею, отец де ла Круа, мадемуазель де ла Круа, даже не подумаю это сделать.

Дворцовые сады сияли. Зрители наводнили дорожки в поисках места, откуда будет лучше виден фейерверк над Большим каналом. В парадных апартаментах придворные и гости его величества вкушали легкий ужин.

Часть дворца, где располагались апартаменты королевы, казалась опустевшей и заброшенной.

Мари-Жозеф и Ив вслед за графом Люсьеном поднялись по Королевской лестнице. При мысли о предстоящем объяснении Мари-Жозеф охватывал ужас.

«Я утратила привязанность графа Люсьена, — думала она. — Нет, даже не его привязанность, он никогда не удостаивал меня своей привязанности, но я полагала, что сумела снискать его уважение. Не могу винить его, но как же я раскаиваюсь…»

Они с Ивом воспользовались графом Люсьеном. Он неутомимо поддерживал и защищал их, а они «в благодарность» пошатнули его положение при дворе и едва не лишили королевской милости.

Мари-Жозеф как никогда остро ощутила свое одиночество. Граф Люсьен разгневался на нее. Шерзад почти перестала ей доверять. А ее брат… Ив шагал рядом, мрачный и безмолвный, мучимый сознанием вины и опечаленный. Доказав ему, что русалка — разумное существо, она поставила под удар дело всей его жизни и его страсть.

«Когда он отправил меня в монастырскую школу, — размышляла Мари-Жозеф, — мне казалось, что если он узнает, на какие страдания меня обрек, то смягчится. В моих воспоминаниях жил его прекрасный образ. А теперь у меня нет даже такого утешения. Граф Люсьен не ошибался. Страдание приносит только несчастье. А если он прав в этом, — подумала Мари-Жозеф, — вдруг он прав и в другом, в своих взглядах на плотскую любовь?»

Ей следовало бы ощущать собственную вину, раскаиваться в том, сколь мала ее вера, но она чувствовала себя обманутой и несчастной.

Уныло шагая по коридорам, меж роскошных гобеленов, апельсиновых деревцев, пышных букетов и канделябров, Мари-Жозеф, словно паломница, отправилась вымаливать прощение.

«Я могла бы проскакать по этим переходам верхом на Заши, — пронеслась у нее в голове безумная мысль, — галопом промчаться по паркету, одним прыжком перелететь Посольскую лестницу или, как на Пегасе, перепрыгнуть через перила балкона. Потом мы бы спаслись бегством, через сады, через лес — только бы нас и видели».

Но эти мечты сменились куда более мрачными мыслями: «Интересно, смогу ли я еще поездить на Заши?»

Часовой пропустил их в апартаменты мадам де Ментенон.

Его величество и его святейшество сидели вместе возле открытого окна. Мадам де Ментенон устроилась в своем плетеном кресле, склонившись над алым атласом, который она расшивала золотой нитью. Мари-Жозеф поглядела на нее, надеясь встретить сочувствие и благожелательность, которую маркиза неизменно проявляла к ней в Сен-Сире. Однако мадам де Ментенон не подняла головы, и Мари-Жозеф невольно вздрогнула.

«Это от холода, — попыталась убедить себя Мари-Жозеф. — Бедная мадам де Ментенон, как она, должно быть, страдает здесь от ревматизма».

— Ваше величество… — поклонился граф Люсьен.

— Месье де Кретьен…

Мари-Жозеф сделала реверанс королю и, встав на колени, поцеловала перстень папы Иннокентия. Рука у него была прохладная, а перстень обдал ее губы холодом. Его святейшество протянул руку графу Люсьену, но тот не шелохнулся и не произнес ни слова. Мари-Жозеф присела в реверансе и перед мадам де Ментенон, однако маркиза не сочла нужным ответить на ее приветствие.