Чтение онлайн

Вскоре в большом зале гостиницы «Handwerk» Луначарский выступил с рефератом перед большим и представительным собранием русских политических эмигрантов. Докладчик говорил образно и афористично, критикуя оппортунизм в социал-демократическом движении. Реферат был встречен бурными аплодисментами, во время которых Надежда Константиновна, наклонившись к Ленину, сказала:

— Приплыл миноносец — и сразу в бой. Оратор он великолепный.

Ленин согласно кивнул.

Воровский тихо спросил:

— Каковы корни образованности и революционности этого молодого человека со столь радикальным мышлением?

Все про всех знающий Бонч-Бруевич пояснил:

— Радикально настроенная семья, изучение марксизма еще в гимназии, участие в сходках и в революционной агитации, арест, ссылки в Вологду и Тотьму, изучение естествознания и философии в Цюрихском университете, знакомство с Ковалевским, Плехановым, Авенариусом. На таком мятежном жизненном пути можно было накопить и духовное богатство, и интеллигентность, и эрудицию. А уж его позиции и мировоззренческие установки — это ленинское влияние.

Жизнь политических эмигрантов была полна тревог, бытовых трудностей, тоски по близким, оставшимся в России, ностальгии по самой России. В эмигрантской среде было много политических споров, тяжелого труда — организационного и просветительского, журналистского и лекторского. Эмигранты жадно учились, партийная интеллигенция учила других, менее подготовленных революционеров, щедро делясь с ними своими знаниями. Серьезных духовных усилий требовало теоретическое осмысление процессов, происходящих в мире и в России, политических, моральных и философских проблем, выдвигаемых революцией. На споры и дискуссии уходило много времени. Внешне малорегламентированная и, казалось бы, спокойная жизнь эмигрантов была подчинена поискам путей решения высших социальных задач. Эти серьезные духовные поиски неизбежно переплетались с обычными во всякой эмигрантской среде мелкими интригами и выяснениями личных отношений. И все же интеллектуальная атмосфера возникала и при бесконечных спорах по острым политическим проблемам, и на отдыхе.

Ленин отдыхал так же самозабвенно, как и работал. Друзья и товарищи по изгнанию, окружавшие его, заполняли досуг весельем, напряженными духовными поисками, спорами.

Сегодня все собрались в столовой для эмигрантов, которую держали супруги Лепешинские. За окнами было темно и холодно, дул пронзительный зимний ветер. Столы в комнате были сдвинуты. Компания образовалась большая, пестрая и шумная: здесь собрались редакция новой большевистской газеты «Вперед» в полном составе и несколько меньшевиков, зашедших кто просто на огонек, а кто поужинать. Среди присоединившихся к компании были лидеры меньшевиков Федор Дан и Юлий Мартов. Неловко было не пригласить их к столу. И, преодолевая политические расхождения, смешанные с личной симпатией к Мартову и с прямой неприязнью к Дану, Ленин разделил с ними трапезу. Лепешинские подали картошку в мундире, вяленую рыбу и пиво. Послышались шутки по поводу изобретательности, щедрости и изысканности вкуса хозяев. Стало шумно, весело, зазвучали колкости, смех, однако общее застолье не складывалось. Недовольный этим, Ленин встал и, улыбаясь, сказал:

— Товарищи, я предлагаю сыграть в новую игру, которая называется «Поймать Луначарского!».

Бонч-Бруевич пошутил: чтобы играть в эту игру, «Миноносец» вновь должен уйти в легкомысленное парижское плавание.

Все засмеялись.

— Нет, — возразил Ленин, — имеется в виду совершенно другая игра.

— Каковы ее правила? — спросил Бонч-Бруевич.

Ленин, заговорщически прищурив глаз, ответил:

— Любой из присутствующих спрашивает Луначарского о малоизвестном явлении, трудном термине или незнакомом слове. Луначарский без подготовки должен прочитать реферат по заданной теме. Условие игры такое: если спрашивающий даст Луначарскому непосильное для него задание, то он будет должен фант и мы его заставим проделать какую-либо смешную церемонию. Если же Луначарский с честью выйдет из испытания и его не удастся «поймать», то фант будет за спрашивающим. Проигравшему мы все, и в первую очередь Анатолий Васильевич, дадим смешное задание.

Сразу же после знакомства с Луначарским Ленина привели в восторг его феноменальная память и широчайшая, поистине энциклопедическая эрудиция. Игра была испытанием этих его способностей. Игра позже длилась не один год, и почти никому не удавалось «поймать» Луначарского.

На сей раз смешной и трудный вопрос обернулся курьезом. Дан воскликнул: «Я поймаю вашего Луначарского!» И, надеясь застать Анатолия Васильевича врасплох, дал ему задание сделать реферат на тему «Черт в русской литературе и искусстве». Все расхохотались, и пуще всех — Ленин. Когда смех смолк, Луначарский спокойно и серьезно спросил, о каком периоде должно быть сообщение.

Дан внес «снисходительное» предложение:

— Для облегчения задания возьмем… древность.

Все опять расхохотались. Луначарский же, чуть улыбнувшись странному заданию, начал доклад.

— На древнерусских иконах бес предстает столь отвратительным, что в народе возникла поговорка: «Не так страшен черт, как его малюют». В рукописи семнадцатого века… — Луначарский запнулся, напрягая память, снял пенсне, а затем как по-писаному произнес: — В этой рукописи говорится: «Некий зограф писал образ Богородицы благолепнее, а дьявола зело гнусно под ногами ея». Создавая облик беса, или образ зла, художники обычно соединяли звериные и человеческие формы. Использовались формы летучей мыши, пса, быка, свиньи, козла, обезьяны, змеи. Демонология на Руси, — продолжал Луначарский, — была как национального, так и византийского и античного происхождения. На формирование представлений о бесе оказывали воздействие образы восточных человекообразных божеств со звериными головами и крыльями, образы минотавра, кентавра, горгоны, сирены, цербера, сладострастных козлоподобных сатиров, привлекалось также непривычное обличье иноземцев.

Ленин довольно улыбнулся и взглядом подбодрил Луначарского: мол, задай жару. Луначарский встретил этот взгляд и, вместо того чтобы ободриться, смутился и замолк. Но, собравшись с мыслями, вновь начал говорить:

— Да, так вот… В муромской легенде о Петре и Февронии бес предстает в качестве страшного огненного гостя, который оскверняет приведенную от венца невесту…

Дану явно не нравился реферат Луначарского. И дело было даже не в том, что Дан проигрывал и ему предстоял фант — а уж эти большевики непременно придумают для него какое-нибудь неприятное испытание! — глава меньшевиков испытывал смутное беспокойство, видя, что Ленин собирает вокруг себя столь сильную гвардию журналистов и пропагандистов, обладающих завидной эрудицией и блестящими ораторскими данными.

Луначарский же между тем продолжал:

— В семнадцатом веке в характеристику бесов включается элемент карикатуры. В западной демонологии подобные мотивы известны еще с двенадцатого века.

Федор Дан с сарказмом заметил:

— Пятьсот лет разницы?! Голубчик, это непатриотично — отдавать исторический приоритет западной демонологии. Наш, русский бес — самый передовой в мире!

Луначарский снова снял пенсне, протер его, надел и сказал:

— Я вполне разделяю ваши патриотические чувства, но ничего не могу поделать с фактами. Их логика сильнее логики ваших намерений.

Ольминский вступился за Луначарского:

— Давайте не мешать Анатолию Васильевичу!

Луначарский благодарно улыбнулся ему и продолжил:

— На гравюре петровских времен мы видим образ слепоты юных: к бесам стремится недоросль с завязанными глазами и с флюгером в руке. В рукописи «Душевное лекарство» есть иллюстрация, изображающая убийцу, за спиной которого прячется грязно-зеленый черт. Он шепчет на ухо Каину наставления и направляет удар на его брата — Авеля.

Дан попытался вмешаться: