Чтение онлайн

Женщина умолкла. Тикали стенные часы, равномерный шум реки, приятный и убаюкивающий, проникал в пустынный холл гостиницы.

— Странная вы, — повторил Алексей. — Если не испугались этого подвыпившего Убийвовка, чего же тогда расплакались?

— Вы лучше не расспрашивайте, все равно ничего не поймете. А я буду снова глупо реветь… Я вам очень и очень признательна за сегодняшнее вмешательство. Вы и понять не сможете — как.

— Да нет, зачем же… — смутился Горелов, и кудряшки шевельнулись на его голове от резкого движения. — Обычное дело. Не мимо же мне было, в самом деле, проходить, если кто-то подает сигналы SOS.

— Я их не подавала. Справилась бы и сама. Но вы, конечно, молодец. — Женщина подошла к подоконнику, не оборачиваясь, спросила: — Вы, кажется, из группы полковника Нелидова? Завтра утром вас переселят в отдельный номер, Алексей Павлович.

— Вот как! — удивился Горелов. — Вы даже мое имя-отчество знаете.

— Только сейчас вспомнила. Сегодня утром полковник за вас хлопотал и несколько раз называл по имени и отчеству.

Горелов постоял, переминаясь с ноги на ногу, и громко пожелал:

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — откликнулась женщина, и только сейчас Алексей поймал себя на том, что ему очень понравился ее чистый грудной, несколько певучий, как у многих южанок, голос, в котором так и пробивались все «о» и «а».

Горелов поднялся на третий этаж. В номере было темно, пахло кислым винным перегаром. Нащупав выключатель, включил свет и во всю ширь распахнул единственное окно. Густой тучей ворвалась мошкара, облепила двухсотсвечовую лампочку под выгоревшим абажуром. Убийвовк оглушительно храпел и никак не реагировал на появление соседа. Он, видимо, повалился на койку замертво, едва успев снять один ботинок. Спал одетым. Седеющая лохматая голова, мягкие влажные губы, шрам на левом виске — все, как у любого летчика, разменявшего четвертый десяток лет. Алексей, вешая в фанерный шкафчик брюки, впервые увидел китель майора. В Степновске, спасаясь от сильной жары, офицеры ходили в рубашках с короткими рукавами и нашитыми на плечи матерчатыми погонами. На рубашках отсутствовали орденские планки, и китель соседа внезапно заинтересовал Горелова:

— О-ёй! — присвистнул он. — Это да!

На кителе соседа поблескивала Золотая Звезда Героя, а под нею — пять рядов орденских планок. «Да, не слишком-то хорошо получилось, — подумал Алексей. — Вот он какой, а я его на пол с помощью джиу-джитсу». Но, укладываясь в постель, вспомнил синие заплаканные глаза женщины, оставшейся в холле, и всем армейским уставам наперекор с параграфами об отношениях старших и младших самому себе сказал: «Нет, правильно, иначе было нельзя».

Утром, едва забрезжил свет, Убийвовк с измятым лицом поднялся с койки и долго гремел стаканом, наливал из графина питьевую воду, крякал и бормотал:

— Ух и до чего мощная водичка, как горилка з перцем на поминках у батьки Тараса Бульбы!

Когда Горелов стал одеваться, Убийвовк, стыдливо отворачиваясь, поинтересовался:

— Я тут вчера трошки бузил, га? Мей брей, не серчайте на седого олуха, ради бога.

— Да полно, что было, то прошло, — добродушно ответил Алексей, — только будьте в следующий раз поосторожнее после выпитого, так и до скандала недалеко.

— Да-а, — вздохнул Убийвовк, сосредоточенно разглядывая в зеркале свою опухшую физиономию. — Якая важная ручка у этой королевы красоты. Ну куда мне с такой рожей сегодня деваться? Каждому объясняй, кто тебя ударил: Маня или Таня. Хорошо, что на аэродром не обязательно являться. Мабудь, я и есть тот летчик, которому в аттестацию записали: в выпивке не замечен, но по понедельникам трясет головой и с утра пьет очень много воды. Га?

Горелов рассмеялся. Спросил:

— Товарищ майор, когда же вы Героем Советского Союза стать успели? В годы войны, сдается, вам всего пятнадцать-шестнадцать было. В этом возрасте, как я знаю, за штурвал еще не держатся.

— Мей брей! — весело отозвался Убийвовк. — Какая поразительная наблюдательность. Действительно в детском возрасте больше держатся не за штурвал, а за мамкину юбку.

Горелов захохотал и сдерзил:

— За первую встречную юбку вы и сейчас норовите ухватиться.

Убийвовк укоризненно покачал головой:

— Капитан, это вы лежачего-то?

Алексей поднял руки — будто на милость победителя сдавался:

— Не буду, не буду, только вы про Золотую Звезду расскажите.

— Да зачем про нее много говорить? — поморщился Убийвовк. — Войну я все-таки захватил. Это выгляжу моложаво. Орденами был награжден за боевые вылеты. А звездочка — так это другое дело. Разве вы моей фамилии не слыхали, капитан? Тоже мне авиатор двадцатого века. Как-то испытывали новый двухтурбинный экземпляр. На большой высоте он вошел в плоский штопор. Выхода никакого. Командир приказал экипажу катапультироваться, а сам остался в пилотском кресле и на высоте в двести метров все же вывел машину. Об этом много писали газеты. Так вот я и есть тот самый командир. Ось як, мий гарный парубок!

Горелов, потянувшийся было за брюками, опустил руки:

— Да ну?!

— Вот тебе и ну. А ты вчера старику чуть ребра не поломал.

— Так ведь я же…

— Ладно, ладно, — остановил его без улыбки Убийвовк, — сам бы на твоем месте так сделал. Ненавижу себя хмельного. Так бы и дал по этой опухшей роже! — закончил он грустно и опять посмотрел в зеркало. — Как ты полагаешь, мий гарный парубок, должен я извиниться перед королевой красоты?

— Да, оно бы лучше.

— Вот и я так думаю. И не извиниться не могу, и ноги к ней теперь не ведут…

А все же придется.

Алексей одобрительно кивнул, схватил махровое полотенце и убежал в умывальную комнату: с шести до восьми утра изо всех кранов исправно лилась вода.

Когда серый штабной автобус привозил космонавтов на аэродром на очередные тренировочные парашютные прыжки, Георгий Каменев преображался. Как-никак был он главным и единственным наставником космонавтов. Каменев приезжал на аэродром раньше других, быстро облачался в летное обмундирование, покрикивал на техников и механиков, готовивших самолет, предназначенный для парашютистов, договаривался с летчиком о маршруте, времени и высоте сбрасывания, уточнял, когда давать предварительный и исполнительный сигнал. У тех, кто должен был прыгать, придирчиво спрашивал о самочувствии, проверял, твердо ли усвоено задание, требовал, чтобы о последовательности действий прыгающий рассказывал все, как перед первым прыжком. Только такая дотошность могла, на его взгляд, исключить ошибки. Субботин во время таких затянувшихся инструктажей презрительно фыркал.