Чтение онлайн

С малых лет Люба многому научилась, домашний труд не тяготил, был привычным: научилась у бабушки простому вязанию, потом уж сама по журналам искала модели модные, и с шитьем у нее хорошо пошло. На уроке труда в школе с первых фартучков ее рукоделие на выставки школьные брали. И дома нахваливали: старательная Люба, прилежная, хозяюшкой растет. Ей верилось: это в человеке главное.

Переезд в новую квартиру поломал спокойную Любину жизнь. Зачем только они с мамой поехали в Дом мебели? Таких вещей Люба насмотрелась, таких гарнитуров импортных, что даже неловко стало: возле этих шкафов, столов да стульев и дышать-то страшно, а садиться на них как? Открывать эти дверцы? Лежать на кровати со сверкающей, выложенной узорами спинкой?..

Мама тоже огорченно вздыхала: для кого только эта мебель тут выставлена? Всю жизнь работай — не заработаешь. Но в другом зале повеселела. Тут тоже все было новое, нарядное, но попроще и подоступнее. Они с Любой прикинули, что в спальню поставить, что — в Любину комнату, на кухню. Выбрали для прихожей вешалку с зеркалом, галошницу, белые полочки, столик и табуретки — «козлики тонконогие», как назвала их Люба, для кухни.

Мама волновалась: нужно было убедить отца эту мебель взять. Ждали машину столько лет — подождут еще. Но отец не поддался на уговоры и слезы: очередь на машину приближалась, пришлют открытку — иди покупай, а с чем пойдешь, если на мебель потратим? Все необходимое есть, а что старое — перебьемся, будет и новое, но сначала — машина.

Мама поплакала, но смирилась; стыдливо перетаскали с машины свои старые шкафы и стулья, расставили по углам.

Люба была впервые горько обижена на родителей: не поняла, не согласилась с ними. Она возненавидела глагол «будет». Сначала он относился к машине: «Вот будет машина!» Теперь стали говорить: «Вот будет новая мебель!» Будет! Когда? Жить нужно каждый день, и чтоб жизнь эта была красивой: носить красивые платья, сидеть на красивых стульях, трогать лаковые дверцы шкафа.

Люба и маму свою вдруг увидела другими глазами: годами та же юбка, свитер, перешитое из чего-то бабушкиного добротное, но совсем не модное платье, уже дважды крашенные в мастерской сапожки с тупыми носами и каблуками-колодами, каких никто уже не носит. Нет в руках у мамы кокетливой сумочки, с какими ходит большинство женщин, нет у нее ни единого флакончика хороших духов. Волосы мама всегда одинаково закалывает: намотает на палец «червячок», скрутит в комок, воткнет шпильку — готово. Даже к празднику, даже к своему дню рождения не сходит в парикмахерскую, не сделает модную прическу.

Красива ли она? Но может ли быть красивой женщина в такой одежде? И как ее только отец любит? А может, и не любит? Просто живут вместе, работают, чтобы откладывать деньги на машину. Какая в их жизни радость? Ждать, когда ненавистный глагол «будет» превратится в долгожданный «есть»?

Пусть живут как хотят. Но ее, Любу, зачем радости лишать? Ей-то какая радость от своей отдельной комнаты, если сюда все равно никого не пригласишь? У нее из-за этого и подруг нет.

Правда, отец старую мебель почистил, подкрасил, покрыл лаком, на Любином письменном столе заменил дерматин, но все равно столу этому восемь лет, мал он, неудобен, полочка в колени врезается. Никакой лак и полироль не прибавят ему ни новизны, ни полировки, как и желтому шкафу из простых досок, и этажерке, и кровати на колесиках, которая еще из прошлого века сюда въехала. Отец натянул пружинную сетку, спать на ней удобно, но — вид, вид!

Побывала Люба тут в доме у своей одноклассницы Аллы — неплохая девчонка, не строит из себя ничего особенного, такая же одинокая в их сборном классе, который еще не слепился да и не слепится, наверно, в настоящий коллектив. У Аллы в комнате уютно, красиво: палас на полу, журнальный столик, кресло, торшер, стеллаж с книгами, небольшой письменный стол, над ним — полочка подвесная с разными школьными мелочами, цветущие стебли свисают, чеканка на стене. Ничего особенного, ничего дорогого, но — современно, удобно, красиво.

Нет, не повезло Любе с родителями, и это самое горькое разочарование, которое постигло ее в этой новой квартире, в этой новой школе, в этом классе, где ты никому не нужна, не интересна, потому что есть «троица», на которую всеобщее равнение и зависть, которая одним своим существованием упрекает в том, что не такие у тебя родители, не такая внешность, не такая одежда, что ты не такая, не такая, не такая, поэтому смирись, исчезни, ты никому не нужна!

Никогда раньше Люба не думала, счастливы ли ее родители, и разговоров таких у них в доме не заводили. Жили — и всё. А если спросить? Боязно как-то. Обидятся, не поймут. Нельзя, чтоб они догадались, что Люба уже не любит их по-прежнему. Но нужно же с кем-то об этом поговорить. С кем? Один есть близкий Любе человек — бабушка. Но, во-первых, бабушкина деревня далеко, не сядешь просто так и не поедешь, а во-вторых, не поймет бабушка Любиного смятения, как не понимает и не признает столичной жизни. Бабушку и спрашивать не надо, счастлива она или нет. Она вся такая жизненная, добрая, ласковая, не только родные — все люди в селе к ней льнут, уважают. Бабушка-солнышко…

Нет, не станет Люба беспокоить бабушку. Пусть согревает людей. И Люба к бабушке поедет согреться душой, жизни порадоваться без этих своих сложностей. А пока…

Во дворе, хоть и новый дом, тоже своя компания спаялась, клубится вечерами на скамеечках, в подъезде. Задержишься где-нибудь — десять раз вокруг дома обойдешь, пока решишься мимо них в свой подъезд проскочить, чтоб не задели, не обхамили. К этой компании, где властвуют трое мальчишек, и все потому, что у них блестящие рогатые мопеды, куртки кожаные, шлемы на голове, — в клубах выхлопного газа, в реве и треске моторов они, как космические пришельцы, — у Любы отношение сложное. Им тоже красота не требуется: в их руках скорость, сила, вот они и властвуют, влекут к себе и парней, и девчонок.

Бабки на скамеечках да и Любины родители возмущаются этой беспокойной компанией, говорят, что и бутылочка тут по кругу ходит, когда стемнеет, и с девчонками они бог знает что творят. Зато им весело. Подхватит парень девчонку на свое блестящее чудовище, обовьет она его талию, прильнет к спине, мотор взревет — у той девчонки сердце, наверно, из пяток выскакивает. Но перетерпит страх, а потом голову с полузакрытыми глазами откинет — волосы полощутся за плечами, а она уже не боится, верит в надежность спины, к которой жмется, в сильные руки, держащие руль, в мощный мотор машины. И небрежно так встает, будто и страха не испытала…

Пережить такое — и ничего не надо, но даже это недоступно Любе, она может только из-за занавески подсматривать за компанией и завидовать ей.

Может, и не одна она мается от одиночества, нашлась бы и для нее подруга, да как отыскать ее в такой громадине в шестнадцать этажей и восемь подъездов? А те, кто на виду, уже отыскали друг друга. Люба со своим близоруким прищуром, пухом шапочки на голове, колготках вместо фирмовых джинсов или вельветовых брюк им не нужна. А поманил бы ее такой вот мальчишка в кожанке, с мопедом, побежала бы и села позади него и была бы горда и счастлива: он выбрал меня! Только не выберет.

А если попробовать преодолеть себя? Нельзя же всю жизнь прожить боком.

С чего же начать? Заставить себя подойти и посмотреть «богу» с мопедом в лицо? Не убьют же ее в самом деле. Хоть бы чуточку быть похожей на девчонок, которые вертятся возле этих «богов». Курить научиться, что ли? Видела она в темноте, что девчонки попыхивают сигаретами, хоть и прячутся от взрослых. Вот бы и ей с сигареткой подойти: можно прикурить?

Даже от мысли такой голова кружится и ноги слабеют. И все же попробовала, утащила у отца из пачки пару сигарет «Прима». Паршивенькие сигареты, никогда отец не купит себе тех, что в ярких сверкающих пачках во всех киосках выставлены (есть и по полтора рубля пачка!).