Чтение онлайн

— Да, а эконом будет мне объяснять, что и как растет, а я вся из себя такая скучающая, зеваю, подпираю голову, мигрень и т. д. В конце концов говорю ему: «Ян, дружок, отвези-ка меня в конюшню, а то голова сегодня что-то болит».

— А там я уже жду в облегающем костюме, черном, в жокейке, с хлыстом…

— Ага, в барокко и в жокейке… Но все равно ждешь. И теперь так: мы выбираем себе двух мальчиков-пастушков…

— А мне бы больше хотелось батрачка…

— Ладно, одного пастушка и одного батрачка, и говорим им так: «А сходите-ка вы к озеру, к карьеру искупаться, да побыстрее, одна нога здесь, другая там, чтобы во дворец — чистыми, как на службу в костел».

А они шапки с голов и так:

— Дык ясновельможные паны, дык нас уже на Пасху помыли…

— Ничего, Мачей, голубчик, Лукаш, голубчик, живо на озеро.

А мы все это время не знаем, куда себя деть, у нас уже ноздри трепещут, грудь вздымается, ничего делать не хочется, только сиськи себе пудрим! Пудримся! Боже, как же мы пудримся, аж всё кругом засыпали! И парики так пудрим, что блохи задыхаются! А как душимся! Но пульверизаторов, доложу тебе, Паула, тогда не было. Мы эти тяжелые вечерние духи в рот набираем и одна другую, как при глажке когда-то делали, плюя орошаем! А ты мне говоришь: «Безумная, не в глаза, не то у меня вся пудра стечет!» И крутимся в этих кринолинах, крутимся, налево, направо, так что всё из них выпадает. И бриллиантовые разные колье на себя надеваем, сережки, втыкаем себе в парики заколки с сапфирами, надеваем перстни, все, все! Даже чуть было не подрались за самый большой. И (поскольку тетки мы уже старые, с впалыми щеками, с морщинистыми шеями и свисающими подбородками) надеваем на себя накладные шеи из пластика или из чего там их делали. Ну, накладные шеи, не читала, что ли, «Канун весны», [73] как две тетки, Виктория и еще одна, поехали на бал в этих своих эрзац-шеях, чтобы в последний раз очаровать мир своей красотой? Как они нацепили искусственные декольте из силикона, тьфу, тогда еще не было силикона, короче, из какого-то искусственного материала, и только бархатная ленточка на шее прикрывала то место, где эта гадость кончалась? Ну? Вот как раз такие старые богачки, в этом прикиде, с пигментными пятнами на руках, в бриллиантах… А ребята бы купались. А я бы потом села на трон и ждала. Чего они там так долго делают, в этом озере? Утонули, что ли?!

Вторые раскаты — льет, как из ушата. Льет, льет, и солнце светит, того и гляди, геевская радуга над пляжем расцветет в знак прощения от Бога! А может, нам самим утонуть здесь, чтобы нас потом в Швеции на экологически чистом песке нашли? Потому что дождь все сильнее, а еще далеко, вот только сейчас зеленая лестница, а над ней ничего, кроме леса и единственного заведения «Сполэм». Не помню, говорила ли я тебе, что ужасно боюсь грозы. Сразу чувствую, что меня долбанет. И вообще, у всех у нас острые неврозы. Одна боится того, другая — этого, у всех плохой сон и развиваются нервные заболевания. Боже, какой грохот, Паула, бежим, бежим! Заткнись на минутку. Заткни хлебало на минутку! Посмотри на этих, ведьмы растрепанные, того и гляди, портки потеряют, ни дать ни взять, фессалийские ведьмы или прямо с гор Сьерра Морена! Смотреть смотри, но не снижай темпа! С утра по радио обещали дождь, надо было раньше возвращаться! Говорили, что погода хорошая, но не сегодня. Боже, ногу подвернула! Не могу больше. Бежать. Все, финиш.

— И вот они приходят, посвежевшие. Но чтоб не слишком фамильярничали, мы их примем не в том зале, где княгиня Любомирская, а в том, что похуже, где управляющих принимают.

— В курительной комнате.

— В курительной.

— И ничего им не подадим на нашем фамильном фарфоре баранувка, разве что на какой-нибудь цмелювке. [74]

— Ты что, глупая, на цмелювке подавать?

— У тебя что, в башке перемкнуло, в чем ты им хочешь подать, а? В глиняных кружках из художественного салона? Чтобы потом в деревне рассказывали, что во дворце маркизы де Мертей как в мужицкой хате жрут?

— Ну надо же — поцапались, в чем мужикам подавать!

— И так бы они сидели, но сами бы постеснялись спросить, почему это их пригласили к господскому столу, потом только водка бы им языки развязала, и в конце они бы спросили: «Вот пригласили вы нас, а по какой причине ясновельможный пан нас пригласил?»

— А я бы своему ответила: «А чтобы ты, Лукаш, мне спинку потер», — и выгнулась бы дугой. Затащила бы его в ванну…

— Во времена барокко не мылись, а лишь припудривали разные места, а если очень воняло, то заливали духами, а если пятно, то замазывали его или вытравляли…

— Но ведь это уже совсем не барокко, гораздо позже получается. Потому что ванны! И тогда бы я насыпала в ванну всех этих солей, что из Баден-Бадена привезла, и о которых он понятия не имеет, для чего они предназначены, разделась бы, накладную шею поставила рядом с ванной вместе с искусственным декольте и в воду бы вошла в одних только кружевных трусиках, а он бы стоял, спрятав руки за спину…

— А я?

— Что ты?

— А я, что бы я в это время делала?

— Ты? — Паула задумалась. — Ты осталась бы в своей комнате, и пришлось бы тебе что-нибудь другое придумать… Потому что я своему так бы сказала: «Знаешь что, Лукаш, дружочек, если закрыть глаза, все можно себе представить, даже что ты с бабой»… И я его резко бы так раздела, все бы его льняные лохмотья содрала и ну-ка, быстренько залазь в ванну! Тогда бы он узнал, что такое отсос, как это делается. И еще бы меня потом расспрашивал, что и как, рассказывать ли приходскому ксендзу на исповеди об этом или нет, а я бы ему на это: «А разве ксендз говорил на проповеди о мужчинах? Не говорил, а это значит, что с мужиком — не грех! Но чтоб не смел об этом рассказывать — башку оторву! Сотру в порошок!» — А впрочем, даже если бы и рассказал, так ведь ксендз… (не подмигивай мне, Паула). Это как в семье… Если они все вместе в карты играли… Ну и помнишь у Гомбровича в «Фердыдурке» [75] сложности были, потому что он хотел «побрататься», но если бы захотел секса с батраком, это никак не уложилось бы в традиции господской фанаберии…

— Все бы разболтал.

— А вот и нет. Пошел бы утром домой, мать в хате, хлеб режет. Такая, понимаешь, женщина простецкая, такая, из «Мужиков». [76] Огонь горит в очаге, она злится, волком смотрит, большой такой каравай режет и:

— Где ты был? Всю ночь в усадьбе?

— Ну да, барин на всю ночь в усадьбе с другим господином меня и Лукаша задержали…

— Говори, что там делал? Дома дел невпроворот!

— Да не велено мне говорить о том…

Тут она как насупит брови свои сросшиеся, уже едва себя сдерживает:

— Говори, не то по роже получишь!

— Э-э, да уж и не знаю, как сказать…

— Говори! Сейчас как возьму палку…

— Барин велели к себе как к бабе, и чтобы спинку потереть…

Тогда она как этот нож положит, да как подлетит к нему:

— Как ща врежу, чертово семя, как тебе влеплю, чтобы мне тут не прикидывался дураком, дурак, о барине нашем господине такие вещи болтать, экий ты дурак, мы же все от него зависим, а тут бескормица близится, а если старик работу потеряет на извозе, да и на картошке, то и мы все, как эти безземельные, кончим, потому как у тебя мозгов нету! Чтобы мне впредь о нашем барине таких гадостей не смел рассказывать, да еще перед полевыми работами!

— Ну, а теперь положи это, дорогая, на одну чашу, а на другую — все эти твои гей-бары…

Боже, как льет, Паула, пошли, спрячемся здесь, в заведении «Сполэм», со всеми этими желе изысканными, люкс, прямо из холодильника, с этими фирменными напитками, льет, льет как из ведра, но прольется и перестанет, на завтра прекрасную, прекрасную погоду обещали по радио «Зет», и все дела.

Др-др-др! Звонит Анна:

— Паула, что происходит, вся Польша гудит!

— Что случилось?! Только быстро, а то я в оперу на «Кармен» собираюсь…

— Письма — твои к Михаське и ее к тебе — один телок нашел, украл и опубликовал!

— Что?!

— Всё, всё, что вы наговорили, всё опубликовано! Люди обо всем узнали! Об отсосах, всё, всё! Ну и обошлась с Михаськой судьба! Сперва ее отовсюду, откуда только можно, вышибли, из университета, без гроша оставили, но что хуже всего — зараза какая-то на нее нашла, проказа! Глаз потеряла, пол-лица в чирьях, видать, болезнь возобновилась… Михаська этой ночью в Швейцарию сбежала, в Цюрих. Забрала с собой фамильное серебро и бриллианты. Оставила кучу долгов, ни с кем не рассчиталась, налоги не заплатила… Но в пути на ее дилижанс цыгане напали, хотели ее умыкнуть в гарем, но как только приподняли черную вуальку, да как только лучик луны на то, что от лица осталось, упал, то, уродством ее пораженные, за ведьму ее приняли и утопить хотели в одном из швейцарских озер. Мне Михаська сама по мобильнику рассказала! А после было такое, долго рассказывать, короче, Михаська не в Цюрих, а в Рулетенбург пешком дочапала и там теперь играет в «Блэк Джек» на автоматах и в рулетку — собирает на пластическую операцию! В Польшу, — говорит, — не вернется уже никогда и с писаниной завязывает.