Билет — щелк. Щека — чмок.Свисток — и рванулись туда мыкуда, как сельди, в сети чулокплывут кругосветные дамы.Сегодня приедет — уродом-урод,а завтра — узнать посмейте-ка:в одно разубран и город и рот —помады, огней косметика.Веселых тянет в эту вот даль.В Париже грустить? Едва ли!В Париже площадь и та Этуаль,а звезды — так сплошь этуали.Засвистывай, трись, врезайся и режьсквозь Льежи и об Брюссели.Но нож и Париж, и Брюссель, и Льеж —тому, кто, как я, обрусели.Сейчас бы в сани с ногами —в снегу, как в газетном листе б…Свисти, заноси снегамименя, прихерсонская степь…Вечер, поле, огоньки,дальняя дорога,—сердце рвется от тоски,а в груди — тревога.Эх, раз, еще раз,стих — в пляс.Эх, раз, еще раз,рифм хряск.Эх, раз, еще раз,еще много, много раз…Люди разных стран и рас,копая порядков грядки,увидев, как я себя протряс,скажут: в лихорадке.
1925
Прощание
Кафе
Обыкновенно мы говорим:все дороги приводят в Рим.Не так у монпарнасца.Готов поклясться.И Рем и Ромул, и Ремул и Ромв «Ротонду» придут или в «Дом» [7] ,В кафе идут по сотням дорог,плывут по бульварной реке.Вплываю и я: «Garcon, un grogamericain!» [8]Сначала слова и губы и скулыкафейный гомон сливал.Но вот пошли вылупляться из гулаи лепятся фразой слова.«Тут проходил Маяковский давеча,хромой — не видали рази?» —«А с кем он шел?» — «С Николай Николаичем»,—«С каким?» — «Да с великим князем!»«С великим князем? Будет врать!Он кругл и лыс, как ладонь.Чекист он, послан сюда взорвать…» —«Кого?» — «Буа-дю-Булонь [9] .Езжай, мол, Мишка…» Другой поправил:«Вы врете, противно слушать!Совсем и не Мишка он, а Павел.Бывало сядем — Павлуша! —a тут же его, супруга, княжна,брюнетка, лет под тридцать…» —«Чья? Маяковского? Он не женат».—«Женат — и на императрице».—«На ком? Ее же расстреляли…» — «И онповерил… Сделайте милость!Ее ж Маяковский спас за трильон!Она же ж омолодилась!»Благоразумный голос: «Да нет,вы врете — Маяковский — поэт».—«Ну да,— вмешалось двое саврасов,—в конце семнадцатого годав Москве чекой конфискован Некрасови весь Маяковскому отдан.Вы думаете — сам он? Сбондил до иот —весь стих, с запятыми, скраден.Достанет Некрасова и продает —червонцев по десять на день».Где вы, свахи? Подымись, Агафья!Предлагается жених невиданный.Видано ль, чтоб человек с такою биографиейбыл бы холост и старел невыданный?!Париж, тебе ль, столице столетий,к лицу эмигрантская нудь?Смахни за ушми эмигрантские сплетни.Провинция! — не продохнуть. —Я вышел в раздумье — черт его знает!Отплюнулся — тьфу напасть!Дыра в ушах не у всех сквозная —другому может запасть!Слушайте, читатели, когда прочтете,что с Черчиллем Маяковский дружбу вертитили что женился я на кулиджевской тете,то, покорнейше прошу,— не верьте.
7
Кафе на Монпарнасе.
8
Официант, грог по-американски! (фр.)
9
Bois de Boulogne — Булонский лес (фр.).
1925
Бродвей
Асфальт — стекло. Иду и звеню.Леса и травинки — сбриты.На север с юга идут авеню,на запад с востока — стриты.А между — (куда их строитель завез!) —дома невозможной длины.Одни дома длиною до звезд,другие — длиной до луны.Янки подошвами шлепать ленив:простой и курьерский лифт.В 7 часов человечий прилив,в 17 часов — отлив.Скрежещет механика, звон и гам,а люди немые в звоне.И лишь замедляют жевать чуингам,чтоб бросить: «Мек моней?»Мамаша грудь ребенку дала.Ребенок, с каплями из носу,сосет как будто не грудь, а доллар —занят серьезным бизнесом.Работа окончена. Тело обвейв сплошной электрический ветер.Хочешь под землю — бери собвей,на небо — бери элевейтер.Вагоны едут и дымам под рост,и в пятках домовьих трутся,и вынесут хвост на Бруклинский мост,и спрячут в норы под Гудзон.Тебя ослепило, ты осовел.Но, как барабанная дробь,из тьмы по темени: «Кофе Максвелгуд ту ди ласт дроп».А лампы как станут ночь копать,ну, я доложу вам — пламечко!Налево посмотришь — мамочка мать!Направо — мать моя мамочка!Есть что поглядеть московской братве.И за день в конец не дойдут.Это Нью-Йорк. Это Бродвей.Гау ду ю ду!Я в восторге от Нью-Йорка города.Но кепчонку не сдерну с виска.У советских собственная гордость:на буржуев смотрим свысока.
1925
Барышня и Вульворт
Бродвей сдурел. Бегня и гулево.Дома с небес обрываются и висят.Но даже меж ними заметишь Вульворт.Корсетная коробка этажей под шестьдесят.Сверху разведывают звезд взводы,в средних тайпистки [10] стрекочут бешено.А в самом нижнем — «Дрогс сода,грет энд феймус компани-нейшенал».А в окошке мисс семнадцати летсидит для рекламы и точит ножи.Ржавые лезвия фирмы «Жиллет»кладет в патентованный железный зажими гладит и водит кожей ремня.Хотя усов и не полагается ей,но водит по губке, усы возомня,—дескать — готово, наточил и брей.Наточит один до сияния лучикаи новый ржавый берет для возни.Наточит, вынет и сделает ручкой.Дескать — зайди, купи, возьми.Буржуем не сделаешься с бритвенной точки.Бегут без бород и без выражений на лице.Богатств буржуйских особые источники:работай на доллар, а выдадут цент.У меня ни усов, ни долларов, ни шевелюр,—и в горле застревают английского огрызки.Но я подхожу и губми шевелю —как будто через стекло разговариваю по-английски.«Сидишь, глазами буржуев охлопана.Чем обнадежена? Дура из дур».А девушке слышится: «Опен,опен ди дор [11] ».«Что тебе заботиться о чужих усах?Вот… посадили… как дуру еловую».А у девушки фантазия раздувает паруса,и слышится девушке:«Ай лов ю» [12] .Я злею: «Выйдь, окно разломай,—а бритвы раздай для жирных горл».Девушке мнится: «Май,май горл [13] ».Выходит фантазия из рамок и мерок —и я кажусь красивый и толстый.И чудится девушке — влюбленный клеркна ней жениться приходит с Волстрит.И верит мисс, от счастья дрожа,что я — долларовый воротила,что ей уже в других этажахготовы бесплатно и стол и квартира.Как врезать ей в голову мысли-ножи,что русским известно другое средство,как влезть рабочим во все этажибез грез, без свадеб, без жданий наследства.
10
Тайпистки — машинистки.
11
Open, open the door. — Откройте, откройте дверь (англ.).
12
I love you. — Я люблю Вас (англ.).
13
My girl. — Моя девочка (англ.).
1925
Строго воспрещается
Погода такая, что маю впору.Май — ерунда. Настоящее лето.Радуешься всему: носильщику, контролерубилетов.Руку само подымает перо,и сердце вскипает песенным даром.В рай готов расписать перронКраснодара.Тут бы запеть соловью-трелёру.Настроение — китайская чайница!И вдруг на стене: — Задавать вопросы контролерустрого воспрещается! —И сразу сердце за удила.Соловьев камнями с ветки.А хочется спросить: — Ну, как дела?Как здоровьице? Как детки? —Прошел я, глаза к земле низя,только подхихикнул, ища покровительства.И хочется задать вопрос, а нельзя —еще обидятся: правительство!
1926
Сергею Есенину
Вы ушли, как говорится, в мир иной.Пустота… Летите, в звезды врезываясь.Ни тебе аванса, ни пивной.Трезвость.Нет, Есенин, это не насмешка.В горле горе комом — не смешок.Вижу — взрезанной рукой помешкав,собственных костей качаете мешок.— Прекратите! Бросьте! Вы в своем уме ли?Дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?!Вы ж такое загибать умели,что другой на свете не умел.Почему? Зачем? Недоуменье смяло.Критики бормочут: — Этому винато… да сё… а главное, что смычки мало,в результате много пива и вина.—Дескать, заменить бы вам богему классом,класс влиял на вас, и было б не до драк.Ну, а класс-то жажду заливает квасом?Класс — он тоже выпить не дурак.Дескать, к вам приставить бы кого из напостов —стали б содержанием премного одарённей.Вы бы в день писали строк по сто,утомительно и длинно, как Доронин.А по-моему, осуществись такая бредь,на себя бы раньше наложили руки.Лучше уж от водки умереть,чем от скуки!Не откроют нам причин потерини петля, ни ножик перочинный.Может, окажись чернила в «Англетере»,вены резать не было б причины.Подражатели обрадовались: бис!Над собою чуть не взвод расправу учинил.Почему же увеличивать число самоубийств?Лучше увеличь изготовление чернил!Навсегда теперь язык в зубах затворится.Тяжело и неуместно разводить мистерии.У народа, у языкотворца,умер звонкий забулдыга подмастерье.И несут стихов заупокойный лом,с прошлых с похорон не переделавши почтиВ холм тупые рифмы загонять колом —разве так поэта надо бы почтить?Вам и памятник еще не слит,—где он, бронзы звон или гранита грань? —а к решеткам памяти уже понанеслипосвящений и воспоминаний дрянь.Ваше имя в платочки рассоплено,ваше слово слюнявит Собинови выводит под березкой дохлой —«Ни слова, о дру-уг мой, ни вздо-о-о-о-ха».Эх, поговорить бы иначес этим самым с Леонидом Лоэнгринычем!Встать бы здесь гремящим скандалистом:— Не позволю мямлить стих и мять! —Оглушить бы их трехпалым свистомв бабушку и в бога душу мать!Чтобы разнеслась бездарнейшая погань,раздувая темь пиджачных парусов,Чтобы врассыпную разбежался Коган,встреченных увеча пиками усов.Дрянь пока что мало поредела.Дела много — только поспевать.Надо жизнь сначала переделать,переделав — можно воспевать.Это время — трудновато для пера,но скажите вы, калеки и калекши,где, когда, какой великий выбиралпуть, чтобы протоптанней и легше?Слово — полководец человечьей силы.Марш! Чтоб время сзади ядрами рвалось.К старым дням чтоб ветром относилотолько путаницу волос.Для веселия планета наша мало оборудована.Надо вырвать радость у грядущих дней.В этой жизни помереть не трудно.Сделать жизнь значительно трудней.
1926
Любовь
Мир опять цветами оброс,у мира весенний вид.И вновь встает нерешенный вопрос —о женщинах и о любви.Мы любим парад, нарядную песню.Говорим красиво, выходя на митинг.Но часто под этим, покрытый плесенью,старенький-старенький бытик.Поет на собранье: «Вперед, товарищи…»А дома, забыв об арии сольной,орет на жену, что щи не в навареи что огурцы плоховато просолены.Живет с другой — киоск в ширину,бельем — шантанная дива.Но тонким чулком попрекает жену:— Компрометируешь пред коллективом.—То лезут к любой, была бы с ногами.Пять баб переменит в течение суток.У нас, мол, свобода, а не моногамия.Долой мещанство и предрассудок!С цветка на цветок молодым стрекозломпорхает, летает и мечется.Одно ему в мире кажется злом —это алиментщица.Он рад умереть,экономя треть,три года судиться рад:и я, мол, не я,и она не моя,и я вообще кастрат.А любят, так будь монашенкой верной —тиранит ревностью всякий пустяки мерит любовь на калибр револьверный,неверной в затылок пулю пустя.Четвертый — герой десятка сражений,а так, что любо-дорого,бежит в перепуге от туфли жениной,простой туфли Мосторга.А другой стрелу любви иначе метит,путает — ребенок этакий —уловленье любимой в романические сетис повышеньем подчиненной по тарифной сетке…По женской линиитоже вам не райские скинии.Простенького паренькаподцепила барынька.Он работать, а ее не удержать никак —бегает за клёшем каждого бульварника.Что ж, сиди и в плаче Нилом нилься.Ишь! — Жених!— Для кого ж я, милые, женился?Для себя — или для них? —У родителей и дети этакого сорта:— Что родители? И мы не хуже, мол! —Занимаются любовью в виде спорта,не успев вписаться в комсомол.И дальше, к деревне, быт без движеньица —живут, как и раньше, из года в год.Вот так же замуж выходят и женятся,как покупают рабочий скот.Если будет длиться так за годом годик,то, скажу вам прямо,не сумеет разобрать и брачный кодекс,где отец и дочь, который сын и мама.Я не за семью. В огне и в дыме синемвыгори и этого старья кусок,где шипели матери-гусынии детей стерег отец-гусак!Нет. Но мы живем коммуной плотно,в общежитиях грязнеет кожа тел.Надо голос подымать за чистоплотностьотношений наших и любовных дел.Не отвиливай — мол, я не венчан.Нас не поп скрепляет тарабарящий.Надо обвязать и жизнь мужчин и женщинсловом, нас объединяющим: «Товарищи».
1926
Вместо оды
Мне б хотелось вас воспеть во вдохновенной оде,только ода что-то не выходит.Скольким идеаламсмерть на кухне и под одеялом!Моя знакомая — женщина как женщина,оглохшая от примусов пыхтения и ухания,баба советская, в загсе венчанная,самая передовая на общей кухне.Хранит она в складах лучших датзамужество с парнем среднего ростца;еще не партиец, но уже кандидат,самый красивый из местных письмоносцев.Баба сердитая, видно сразу,потому что сожитель ейныйогромный синяк в дополнение к глазуприставил, придя из питейной.И шипит она, выгнав мужа вон:— Я ему покажу советский закон!Вымою только последнюю из посуд —и прямо в милицию, прямо в суд…—Домыла. Перед взятием последнего рубежазвонок по кухне рассыпался, дребезжа.Открыла. Расцвели миллионы почек,высохла по-весеннему слезная лужа…— Его почерк!письмо от мужа.—Письмо раскаленное — не пишет, а пышет.«Вы моя душка, и ангел вы.Простите великодушно! Я буду тишеводы и ниже травы».Рассиялся глаз, оплывший набок.Слово ласковое — мастер дивных див.И опять за примусами баба,все поняв и все простив.А уже циркуля письмоносцаза новой юбкой по улицам носятся;раскручивая язык витиеватой лентой,шепчет какой-то охаживаемой Вере:— Я за положительность и против инцидентов,которые вредят служебной карьере.—Неделя покоя, но больше никакне прожить без мата и синяка.Неделя — и снова счастья нету,задрались, едва в пивнушке побыли…Вот оно — семейное «перпетууммобиле».И вновь разговоры, и суд, и «треть»на много часов и недель,и нет решимости пересмотретьсемейственную канитель.Я напыщенным словам всегдашний враг,и, не растекаясь одами к восьмому марта,я хочу, чтоб кончилась такая помесь драк,пьянства, лжи, романтики и мата.
1927
Весна
В газетах пишут какие-то дяди,что начал любовно постукивать дятел.Скоро вид Москвы скопируют с Ниццы,цветы создадут по весенним велениям.Пишут, что уже синицыоглядывают гнезда с любовным вожделением.Газеты пишут: дни горячей,налетели отряды передовых грачей.И замечает естествоиспытательское око,что в березах какая-то циркуляция соков.А по-моему — дело мрачное:начинается горячка дачная.Плюнь, если рассказывает какой-нибудь шут,как дачные вечера милы, тихи.Опишухотя б, как на даче выделываю стихи.Не растрачивая энергию средь ерундовых трат,решаю твердо писать с утра.Но две девицы, и тощи и ряб`ы,заставили идти искать грибы.Хожу в лесу-с,на каждой колючке распинаюсь, как Иисус.Устав до того, что не ступишь на ноги,принес сыроежку и две поганки.Принесши трофей,еле отделываюсь от упомянутых фей.С бумажкой лежу на траве я,и строфы спускаются, рифмами вея.Только над рифмами стал сопеть, и —меня переезжает кто-то на велосипеде.С балкона, куда уселся, мыча,сбежал во внутрь от футбольного мяча.Полторы строки намарал —и пошел ловить комара.Опрокинув чернильницу, задув свечу,подымаюсь, прыгаю, чуть не лечу.Поймал, и при свете мерцающих планетрассматриваю — хвост малярийный или нет?Уселся, но слово замерло в горле.На кухне крик: — Самовар сперли! —Адамом, во всей первородной красе,бегу за жуликами по василькам и росе,Отступаю от пары бродячих дворняжек,заинтересованных видом юных ляжек.Сел в меланхолии.В голову ни строчки не лезет более.Два. Ложусь в идиллии.К трем часам — уснул едва,а четверть четвертого уже разбудили.На луже, зажатой берегам в бока,орет целуемая лодочникова дочка…«Славное море — священный Байкал,Славный корабль — омулевая бочка».
1927
Даешь тухлые яйца!
Рецензия № 1
Проходная комната. Театр б. Корш
Комната проходнаяво театре Корша (бе).Ух ты мать… моя родная!Пьеска — ничего себе…Сюжетец — нету крепче:в роли отца —мышиный жеребчикс видом спеца.У папы много тягот:его женасобой мордягаи плохо сложена.(Очевидно, автор влипв положительный тип.)Целый день семенитна доклад с доклада.Как змее не изменить?!Так ей и надо.На таких в особенностискушно жениться.И папа, в меру средств и способностей,в служебное время лезет на жилицу.Тут где ж невинность вынести?И сын, в семейке оной,страдая от невинности,ходит возбужденный.Ему от страсти жарко,он скоро в сажень вытянется…А тут уже — кухарка,народа представительница.Но жить долгонельзя без идеолога.Комсомолец в этой ролиагитнуть ужасно рад:что любой из граждан воленжить с гражданками подряд.Сердце не камень:кухарка в ту же ночкуобеими ногамилезет на сыночка.Но только лишь мальчишеских усткоснулись кухаркины уста —в комнату входит один хлюств сопровождении другого хлюста.Такому надо много ли:монокль в морщине,и дылда в моноклелезет к мужчине.Целует у мальчикадесять пальчиков.Пока и днем и ночьювот это длится,не отстают и прочиедействующие лица.Я сбежал от сих насилий,но вполне уверен в этом,что в дальнейшем кот Василийбудет жить с велосипедом.Под потолком притаилась галерка,места у нее высоки… Я обернулся, впиваясь зорко:— Товарищи, где свистки?!Пускай партер рукоплещет —«Браво!» —но мы,— где пошлость, везде,—должны, а не только имеем правонегодовать и свистеть.
