Люблю, убью, умру...
Шрифт:
— Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду топиться… Тебе непременно чего-нибудь такого надо?
— Ну тебя, ты смеешься, а я вполне серьезно! — сердито сказала Дуся. — Жизнь такая скучная, а хочется чего-нибудь необыкновенного…
— А я? — серьезно спросил Андрей. — Разве я не люблю тебя — до смерти?
— Ты милый, — нежно отозвалась она и потерлась щекой о его плечо. — Я знаю, ты меня очень любишь — совсем как в фильме Анри свою Матильду.
На следующий день выпал снег, мгновенно спрятав под белым покрывалом все то золотое, огненное великолепие, которым сиял город, и даже солнце потускнело, поблекло.
С Дусей определенно что-то происходило: она то плакала, то смеялась, и было видно, что душа ее томится и ждет какого-то чуда. Она была бесконечно нежна с Андреем, но эта нежность пугала его, в ней было чувство вины.
Вины за что?
Как у любого влюбленного, все ощущения Андрея были обострены, и он понимал, откуда исходит угроза, — Карасев. Ну да, тут определенно был замешан Карасев, именно он заставлял Дусю томиться и желать от жизни чего-то особенного, неземного. Карасев умел раскритиковать действительность в пух и прах, язвительно высмеяв мещанские предрассудки этого мира и в то же время указывая на какой-то особый, интересный путь, которым должно идти просвещенным людям.
— Ты говорила, он собирается тебя рисовать? — как-то спросил Андрей Дусю. — Что за портрет он собирается сделать — опять нечто неземное, декадентское?
Дуся неожиданно смутилась.
— Иван Самсонович — хороший художник, — выпалила она. — Вот ты его ругаешь, а он, в сущности, очень одинокий, несчастный человек…
— Любишь же ты всех жалеть, — спокойно произнес Андрей. — Ты только скажи, кого тебе больше жаль — меня или Карасева? Нет, ты не отводи глаза, скажи!
— При чем тут это! О, я понимаю, к чему ты, клонишь… Андрюша, глупый, не ревнуй меня!
Дуся заплакала.
— Что за странное пристрастие к мелодраме? — Он стал вытирать ей слезы, быстро поцеловал. — Я просто спросил, глупенькая, начал ли он тебя рисовать?
— Нет, нет, я отказалась от сеансов!
«Надо поговорить с Карасевым, — вдруг решил Андрей. — Раз Кирилл Романович отказывается замечать, какое влияние Карасев оказывает на Дусю, то с ним поговорю я. Черт возьми, я же тоже несу за нее ответственность…
Он совершенно не представлял, о чат и, самое главное, как он будет говорить со своим недругом. Не получилось бы вроде того, что яйца курицу учат… «О, господин студент, вы взвалили на себя чужие полномочия, о Евдокии Кирилловне есть кому побеспокоиться…» — вот что он может услышать от художника. Или сообщить Карасеву, что они с Дусей помолвлены?
Студия Карасева находилась в районе Триумфальной площади. Андрей отправился туда сутра, когда точно знал, что Дуся на занятиях в своей студии — она сама ему так сказала.
Было начало ноября. На дворе стояла холодная, настоящая зимняя погода, снег укутывал землю.
— Андре, вы куда? — Встретил его по дороге однокурсник Катышев, кутающийся в зябкую суконную шинельку. — В двенадцать Лесницкий будет читать свою знаменитую лекцию о Гомере — пол-Москвы собирается явиться.
— Я немного опоздаю, — сказал Андрей. — Вы вот что, голубчик… Если вас не затруднит, займите мне там где-нибудь место…
Он решительно собирался поговорить с Карасевым, и даже лекция знаменитого профессора Лесницкого, знатока древнегреческой литературы, не могла отвлечь от этого разговора.
В районе Триумфальной он замешкался, ища дом под номером двенадцать, — насколько он помнил из разговоров, именно там находилась студия художника. Наконец нашел — это был старый двухэтажный домишко в одном из закутков.
В маленьком дворике, заваленном снегом, тощий дворник курил цигарку, мечтательно глядя на мутное небо.
— Художник Карасев тут живет? — спросил Андрей, знобко ежась от противного ноябрьского ветра.
— Живет такой, — кивнул дворник, не отрывая взгляда от неба. — Только я так полагаю, они чичас занятые. Посетители у них.
«Прийти в другой раз? — задумался Андрей. — При посторонних как-то неудобно говорить о Дусе…»
— А вы у лакея ихнего, у Семена, спросите, — подсказал дворник. — Это на втором этаже…
Андрей поднялся по лестнице и постучал в дверь, которая, как тут же выяснилось, была не заперта.
— Вам чего? — высунулась небритая физиономия лакея Семена. — Назначено?
— Нет, но я хотел бы переговорить с господином Карасевым…
— Позже приходите, — нелюбезно буркнул лакей. — Они рисуют сейчас. Очень не любят, когда мешают…
Андрей заметил, что лакей опять не закрыл дверь. Минуту он постоял в раздумье, а потом потянул ручку на себя и тихо прошел внутрь. Позже, вспоминая все это, Андрей удивлялся: с чего это он вдруг решил войти? Словно какая сила толкала его в спину… Наверное, действительно что-то сверхъестественное было в том, что он не мог сойти с избранного пути.
Первоначально он не имел намерений скандалить, просто хотел поговорить с Карасевым, и даже мысль о посторонних уже не смущала его. «Поди, пишет портрет с кого-то… Ну и что, будет же у него для меня минута!»
И вдруг он увидел висящую в прихожей шубку. Из серого песца. Такую странно знакомую. «Дуся! Ну да, она у него. Но почему она мне солгала?»
Не раздеваясь, Андрей прошел в комнаты, неслышно распахивая перед собой двери — одну, другую… Анфилада комнат заманивала его внутрь, и за последней дверью он услышал голоса.