Любовь – это да!
Шрифт:
–– Сегодня обязательно поймаю, – Витек плавными жестами фокусника обматывает наживкой двойник. – Загадал: поймаю сегодня, значит я счастливый человек. – Витек из Ульяновской мордвы и выговаривает «шасливый», что придает его речи своеобразность.
Рядом раздумывает Вовчик. В одной руке у него крючок, в другой аккуратно отрезанный желтоватый, полупрозрачный, сочащийся кусочек сорожины. Вовчик бросил крючок, дотянулся до соли, посолил и съел наживку.
–– Эй, Вовчик! Ну, ты мудрый!
–– Угу. Знаю.
–– Оставь еды животным.
–– Перебьются. Им сколько не дай, все сожрут.
Совсем стемнело. Лески шести закидушек протянулись в воду. На лесках висят обструганные ножом палочки-сигналочки-насторожки, пока они неподвижны в свете костра, и мы занимаемся ухой и столом.
–– Витя, вынь глаза из речки: налимы обещали не хватать наживку, раньше, чем ты выпьешь.
Витек выпил, и ни одна из сигналок не дернулась. Мы зачерпываем уху из ведра кружками, берем руками разваренные куски щуки, из алюминиевой миски. А Витек все не может оторвать глаза от закидушек:
–– Чует сердце, сегодня мой день…
–– И будет тебе «шастье»!
–– А может и будет. Я мечтаю о шастье.
Услышать подобную фразу от здоровенного тридцатилетнего парняги в наше пропитанное безграничным цинизмом и бессовестным враньем время – дорогого стоит. Мы с Вовчиком рты распахнули и есть забыли. Какое простодушное, искреннее доверие нужно испытывать к своим друзьям?
Я смахнул набежавшую в уголок глаза горючую слезу, сглотнул комок в горле и торопливо в стакан набулькал больше половины. Витьку протянул: правила есть правила – все серьезные разговоры после второй, а лучше после третьей, перед чаем.
–– У меня всегда мимо, – выпив, продолжил Витек. – С девчонкой встречался, из армии ждала, а родня навалилась: «Нечего нищету плодить». Женился по их совету на другой. Знаете, как живу.
Вот, черт, затеял разговор. Не хватало, обсуждать с мужем художества его жены, которая, помягче сказать, отныривала порой от домашнего секса в сторону внешних пользователей, в каковых числился и Вовчик, а я не числился, потому что Любаня на просьбы мои и укоры – лучший друг, мол, ее мужу, вернейший товарищ и почти брат, а до сих пор не получил ни ломтика от сладкого пирога, даже крема не слизнул, – отвечала лишь тихой хитро-ласковой улыбкой. Загадка женской души.
Спасибо Вовчику. Просветил намедни за кружкой коньяка.
–– Бери за руку и молча веди к светлому, высокому и чистому. От напыщенных романтических изысков девушка теряется: элементарно, не понимает, "чего от нее хочут?" Ее всю жизнь уговаривали одним словом "пошли" и даже без вопросительного знака.
–– Понял. Не дурак.
–– Конечно, не дурак. Дурак давно бы оседлал и скакал, опережая ветер, а не переспрашивал по три раза.
–– Не хами. Я недавно с пальмы и еще не отвык отбрыкивать грубиянов одной из задних рук.
–– И потеряешь мудрого сенсея, гуру, учителя в постижении азов нашего безнравственного общества.
Витьку напрягал даже не факт или факты бесконечных измен, а то, что в Поселке об этом знали, отчего мужское Витькино реноме страдало и ущемлялось. Вовчик – добрая душа – утешить попытался:
–– Нормальная практика. Консуэтудо – альтера натура (Привычка – вторая натура. лат.) Не ты один…
Я пнул его незаметно, а Витек и не услышал:
–– Решил на Колыму ехать зарабатывать на машину, брат сюда сосватал. Три года, и никакого толка. Там, давно бы на Жигулях по деревне заруливал.
Общей беседы не получилось, водку истратили зря. Вовчик что-то пытался объяснить Витьку, типа, самому, мол, надо окончательное решение принимать, а Витек смотрел на сигналки, односложно отвечая, "понянчил" в руке недопитый стакан и протянул Вовчику, тот махом опрокинул содержимое в горло.
В этом весь Витька, у него всегда все недо-: недопил, недоел, недоработал. Чего доброго, недоживет и, одновременно, недопомрет, а хоронить будут – недонесут. Сколько проблем! Видимо, на генном уровне что-то недовключили, и парень инстинктивно уходит от завершения, боясь ответственности за неудачный исход, а в итоге не знает и торжества победителя.
Кедры на противоположном берегу, слабо подсвеченные, отражали и возвращали эхом потрескивание бревен в нашем костре. Я глубокомысленно… Нет. Мудро молчал, пил чай, курил и ни о чем не думал. Поворачивались лениво в голове образы о завершающем мазке на картине, о заключительном аккорде в песне, о последнем гвозде в гроб, о последней капле…:
–– Пока не научишься рвать ленточку своей грудью, финишировать на твоей жене будет… не ты!
Открыл глаза и осторожно покосился на ребят, опасаясь, что сказал последнюю фразу вслух, а когда перевел взгляд на лески, вскочил и бросился к берегу: обе насторожки плавно двигались вверх-вниз.
Перехватив ближайшую леску, дождался долгой потяжки, подсек, быстро потащил и выволок на траву увесистый оковалок. Следом так же управился и со вторым. Пока возился с насадкой и забрасыванием, Вовчик вытащил двухкилограммовую рыбину.
Клев принес возбуждение и смыл меланхолию. Витек метался от Вовкиных лесок к моим, встречая наших рыб завистливым взглядом: его насторожки оставались неподвижными.
–– Колян, я вот сюда свою переставлю? – Витек переносит одну из закидушек, забрасывает и цепляет мою леску.
Ругнувшись, ухожу с ней на Витькино место, поклевка следует почти сразу, и на берегу оказывается небольшой, грамм на пятьсот, налим. Угрызаясь совестью от нетоварищеского поведения пытаюсь незаметно откинуть его к рюкзакам. Краем глаза вижу Вовчика. Смущенно потупясь, пряча от Витька глаза, он пытается достать из крупной рыбины глубоко заглоченный крючок.
Витек сидит над крайней лесой, неподвижно смотрит на мигалку и нервно, глубоко затягиваясь, курит.
Нам очень неудобно перед Витькой за свою удачу и, как только его насторожка сдвинулась с места, заорали в один голос: