Любовные чары
Шрифт:
Свеча бросала неровные отблески на его мрачное, изнуренное лицо с облезлыми бакенбардами – жалкими остатками былого величия. На голове бывшего дворецкого белела повязка, и Марина мимолетно улыбнулась: крепко же она приложила лиходея!
Похоже, она не только улыбнулась, но и хмыкнула нечаянно, потому что Сименс вдруг насторожился и, подняв свечу повыше, принялся вглядываться в темноту.
Марина заслонила лицо рукавом, отчаянно жалея, что при ней нет подсвечника преизрядной тяжести. Уж она бы от души добавила кое-что к первому удару!
Впрочем, обошлось: Сименс поозирался да и побрел себе дальше. Марина выскочила из своего укрытия и ринулась вперед. Ей казалось, что она движется совершенно бесшумно, однако, оглянувшись на повороте коридора, заметила вдали промельк света.
Чертов Сименс! То ли он почуял недоброе, то ли просто так повернул обратно, то ли…
У Марины упало сердце – а ведь в замке ее ждут! Сименс не случайно ходит туда-сюда именно здесь. Можно держать пари, что Сименс каждый раз заглядывает в ее комнату. Значит, у Марины будет всего несколько минут на сборы. Впрочем, голому собраться – только подпоясаться: невелики ее богатства, одна только шкатулочка.
Однако Сименс уже близок.
Марина откачнулась за портьеры, красивыми складками обрамлявшие огромную картину (помнится, она изображала прекрасную леди, которая в крайнем отчаянии била кулаками в стены комнаты, не имеющей ни окон, ни дверей), и вжалась в стену. А та вдруг отступила. Каменная же плита, на которой девушка стояла, перекосилась… Марина запрокинулась навзничь в какую-то тьму, не имеющую ни верха, ни низа, ни крыши, ни дна… больно ударилась обо что-то спиной и головой – и лишилась сознания.
Ее заставил очнуться солнечный луч, бивший прямо в лицо. Открыв глаза, Марина тотчас зажмурилась: солнце светило сверху. Заслонилась рукой, огляделась.
Она лежала на каменном полу, грязном и пыльном, а солнце пробивалось сквозь узкие щели, прорезавшие потолок, который находился как-то очень высоко. Преодолевая головокружение, девушка встала, но потолок приблизился ненамного. Щели в нем были единственным источником воздуха и света, потому что комнатушка, в которой оказалась Марина, не имела ни окон, ни дверей.
Мелькнуло воспоминание о картине, висевшей в коридоре, но оно было слишком страшным, и Марина отогнала его. Морщась от странного, отвратительного запаха, наполнявшего комнату, пошла вдоль стен, ощупывая их ладонями в надежде найти какое-то отверстие, выход, и вдруг обнаружила, что она здесь не одна: в углу, на полу, сидел скелет.
Захлебнувшись криком, Марина в ужасе уставилась на шелковый камзол с золотыми пуговицами, на пожелтевшее, полусгнившее кружевное жабо. Такие наряды носили лет тридцать-сорок назад. Ткань и башмаки изрядно истлели, однако некогда это был нарядный костюм: на пряжках сверкали бриллианты. Почему-то их блеск вызвал слезы на глазах Марины: ради какого торжества нарядился сей несчастный, будто жених для встречи с невестой? Не для того же, чтобы повенчаться со смертью?
И вдруг мелькнула некая мысль, некая догадка… столь страшная, что Марина невольно прижала руку ко рту, подавляя крик. Словно из дальней дали долетел, заглушая доводы перепуганного рассудка, надтреснутый, дрожащий голосочек:
Увы, увы, вон тот лесок,Те изумрудные холмы,Где обнимал меня дружок,Где по цветам бродили мы,Как нежный лютик, вся звеня,Была любовью я согрета…Зачем покинул ты меняВ расцвете лет, на склоне лета?О нет, о нет! Но по всему выходило, что – да.
Марина с трудом подавила нелепое желание присесть в реверансе перед скелетом, который печально и жутко таращился на нее пустыми глазницами.
– Сэр Брайан, – пролепетала она, – встретились ли вы уже с Урсулой?
Так вот где он был, безвестно сгинувший жених, обездоливший свою невесту! Кабы знала Урсула… Но, видимо, сия каморка составляла какую-то особенную тайну замка, и непосвященные не имели о ней представления. Если уж Урсула не ведала о ее существовании, то, верно, и никто из ныне живущих. Возможно, сэр Брайан попал сюда так же нечаянно, как сама Марина: что-то задел (какую-то панель), на что-то наступил (на какую-то плиту) – и оказался навеки отрезан от невесты, от счастья… от самой жизни. Судя по всему, из каморки не может вырваться ни звука. Несчастный, конечно, кричал, пока голос его не превратился в стоны, а затем в последние хрипы умирающего. Наверняка бился в непроницаемые стены, ощупал каждый дюйм, пытаясь привести в действие секретный механизм, отпирающий невидимый выход из ловушки, но постепенно силы его иссякли, и он простерся на полу, не в силах шевельнуть даже пальцем. И в конце концов страдалец испустил дух, уже отчаянно желая смерти, которая прекратит его муки, и в то же время мечтая отдалить ее приход, ибо пока человек жив – жива и надежда.
Но никто не пришел, не нашел его. И кабы не новая роковая случайность, участь его так и осталась бы навеки безвестною.
И вдруг будто чья-то недобрая ледяная рука стиснула сердце Марины. Участь сэра Брайана по-прежнему останется безвестной. Как и участь той, которая нашла его… себе на погибель.
С непостижимой ясностью девушка поняла, что изображенная на странной картине красавица, в отчаянии бьющая в стены глухой, без окон, без дверей, каморки, – это она сама. Ну а сэр Брайан – лишь подтверждение тщетности всех ее будущих усилий.
Отчаянный крик взвился к потолку, тоненькой, неслышной струйкою просочился сквозь щели, улетучился. Кричи, не кричи… Сэр Брайан тоже кричал, но никто не услышал, хотя его искали изо всех сил. А ее-то не будут искать. Никто не знает и не узнает, что она вернулась в замок. Никто и вообразить себе не сможет, что она нуждается в спасении!
Неужели ей никогда не выйти отсюда? О нет…
Невольная узница отпрянула от скелета, этого чудовищного свидетельства вековечного торжества Смерти, и ринулась к тому месту, где очнулась, как если бы оно было более остальных близко к реальному, живому миру, из коего Марина оказалась так внезапно и ужасно вырвана. И вдруг новая волна смрада нахлынула на нее. Запах гнили. Запах смерти.
Марина шагнула в угол, полускрытый тенью, и тут же отпрянула.
Ноги подогнулись, руки затряслись, в голове застучали тысячи железных молотов. Перед глазами встали кровавые пятна, но они не в силах были заслонить ужасную картину. В углу находился разлагающийся труп женщины в грязном, изорванном коричневом платье из грубой ткани, какие носят монастырские послушницы, с распущенными, спутанными волосами цвета льна. Черты лица сделались неразличимы под жуткой маской, которую надела смерть, но Марина разглядела жуткие раны у запястий, из которых в изобилии натекла вокруг кровь, превратившаяся в черные, запекшиеся пятна.