Чтение онлайн

— Шалом, Ханна.

Его волосы немного поредели, но он по-прежнему был загорелым, мускулистым, что всегда отличало его от моих коллег.

Я сделала шаг назад и спрятала руки за спиной.

— Что, даже не поздороваешься с приятелем? По-прежнему злишься на меня? Даже спустя шесть лет?

Я глянула на Лоуэри: что он знает об этом?

— Шесть лет? — переспросила я холодно. — Шесть лет ничто по сравнению с пятью сотнями лет. Что ты с ней сделал?

— Ничего. Я ничего с ней не делал.

Он чуть помедлил и подошел к красивому столу из хуонской сосны. Там стоял архивный ящик. Он открыл защелки.

— Посмотри сама.

Я подошла. Подняла крышку — она! Помедлила мгновение. У меня не было перчаток, футляра. Я не могла к ней прикоснуться. Но нужно было удостовериться. Так осторожно, как только могла, вынула ее из ящика и положила на стол. Развернула на иллюстрации «Сотворение мира». И вот она — разница между настоящим и фальшивым. Между знанием своего ремесла и незнанием.

Сморгнула слезы. Чувство облегчения боролось в душе с жалостью к себе за то унижение, с которым жила, думая, что ошиблась. Все эти долгие шесть лет. Взглянула на Амитая, и вся неуверенность, все сомнения исчезли и обратились в ярость, которой я в жизни не испытывала.

— Как ты мог?

Злости моей не было предела, когда он улыбнулся и сказал:

— Я не виноват.

Я грохнула по столу рукой, так что больно стало.

— Прекрати! — заорала я. — Ты — вор, мошенник и подлый лжец!

Он продолжал слегка улыбаться спокойной подлой ухмылкой. Мне хотелось дать ему по морде.

— Ты — позор нашей профессии.

— Доктор Щарански… — Лоуэри, видимо, хотел проявить дипломатичность. Он положил руку мне на плечо. Я стряхнула ее и отошла.

— Почему этот человек здесь? Он виновен в краже и должен сидеть в тюрьме. Неужели с этой подлостью связано правительство?

— Доктор Щарански, вы бы лучше сели.

— Нечего меня усаживать! Не хочу иметь с этим ничего общего. И почему эта книга здесь? Как вышло, что вы таскаете по миру книгу, которой пятьсот лет? Это не только неэтично, это преступно. Я иду и звоню в Интерпол. Вы, наверное, хотите спрятаться за дипломатическим иммунитетом или прибегнуть к другим уверткам?

Я подбежала к дверям. Там не было ни ручки, ни кнопки. Кодовый замок, а комбинации я не знала.

— Лучше выпустите меня отсюда, или я…

— Доктор Щарански! — Лоуэри повысил голос.

Он сейчас походил на форварда, а не на дипломата.

— Помолчите секунду, дайте доктору Йомтову вставить словечко.

Амитай уже не улыбался. Умоляюще вскинул руки.

— Это не я. Если бы вы пришли ко мне, когда заметили подделку, мы бы их вместе остановили.

— Кого?

Он заговорил очень тихо. Почти шепотом.

— Это был доктор Генрих.

— Вернер?

Из меня словно воздух выпустили. Я опустилась на диван.

— Вернер Генрих? — тупо повторила я. — А кто еще? Вы только что сказали: «остановили их».

— Озрен Караман. Мне очень жаль вам это говорить.

Мой учитель и мой любовник. Они оба стояли там и говорили, что я заблуждаюсь. Я почувствовала, что меня предали.

— Но почему? И как случилось, что она сейчас у вас? Здесь?

— Это длинная история.

Амитай сел на диван подле меня и налил в стакан воды из кувшина, стоявшего на кофейном столике. Подал мне и налил воды для Лоуэри. Тот жестом отказался. Амитай отхлебнул и начал рассказывать.

— Началось все зимой 1944 года. Вернеру тогда было всего четырнадцать. Его призвали на военную службу. В то время призывали и мальчиков, и стариков. Большинство обслуживало орудия противовоздушной обороны. Но ему предложили другое дело. Вернер стал работать на штаб рейхсляйтера Розенберга. Знаешь, что это такое?

Конечно же, я знала о постыдной деятельности Третьего рейха, самых удачливых и методичных грабителей в истории искусства. Во главе его стоял приспешник Гитлера Альфред Розенберг, написавший перед войной книгу, в которой назвал германский экспрессионизм «сифилитическим». Он основал Союз борьбы за немецкую культуру, целью которого являлось уничтожение всего «дегенеративного». Туда, разумеется, относилось все, написанное или изображенное евреями.

— Поскольку рейх торопил решение «еврейского вопроса», Союз Розенберга старался уничтожить все, что когда-либо создали евреи. Их творения забирали из синагог и больших коллекций Европы. Вернер должен был переправлять в мусоросжигатели свитки с Торой. Среди коллекций, которые он сжег, был пинкус из Сараево. — Он глянул на Лоуэри. — Это полные сведения о еврейской общине. Сараевский пинкус был очень старый. Он содержал документы с 1565 года.

— Вот как, — сказала я, — поэтому его специальностью были еврейские рукописи.

Амитай кивнул.

— Вот именно. Поэтому он старался, чтобы более не пропала ни одна книга. В первые месяцы войны в Боснии он обратился ко мне. Сербы бомбили Восточный институт в Сараево, Национальный музей и университетскую библиотеку. Он хотел, чтобы правительство Израиля организовало спасение Аггады. Я сказал, что мы не знаем о ее местонахождении, не знаем даже, сохранилась ли она вообще. Он подумал, что я скрываю от него правду. Потом, после войны, когда ООН решила законсервировать Аггаду, он все еще думал, что книга в опасности. В наступление мира он не верил. Сказал мне, что, когда НАТО и ООН потеряют интерес, Боснию разграбят фанатики-исламисты. Он боялся влияния Саудовской Аравии, которая уничтожила древние еврейские поселения на Аравийском полуострове.

Амитай снова глотнул воды.

— Мне следовало бы повнимательнее прислушаться к тому, что он говорит. Я понятия не имел, что прошлое сделало из него экстремиста. Кому, как не мне, немолодому израильтянину, не узнать экстремиста! Но я не заметил.

— Но как же Озрен? Разве он поверил в такие вещи о Боснии?

— А почему бы и нет? Босния не защитила его жену. Не спасла маленького сына. Озрен за свою жизнь нахлебался. Он видел, как снайперы стреляли в людей, когда те выносили книги из горящей библиотеки. Он сам, рискуя жизнью, спас Аггаду. Думаю, в этот момент Вернеру нетрудно было убедить Озрена в своих взглядах.