Чтение онлайн

Нити натянулись, и Муса, конечно, воспринял их натяжение как вину за все, что сотворил коллективный разум человечества за тысячи лет своего существования. Разум, целью которого чаще всего было уничтожение себе подобных, не мог не проявить себя в многомерии Вселенной как разрушающая сила. И деяния единого существа, именующего себя человечеством, оказались таковы:

— в Местном сверхскоплении галактик замедлились процессы накопления энергии в спиральных рукавах;

— увеличилась частота вспышек сверхновых, в результате чего семь цивилизаций, достигших технологической стадии, но еще не вышедших в космос, погибли в испепелящем жаре;

— в материнской Галактике Солнечной системы последствия оказались и вовсе плачевными: ни на одной из тридцати шести миллиардов планет, где жизнь могла перейти в стадию разума, этого не произошло по различным и, казалось бы, не связанным друг с другом, причинам. В результате в Галактике не осталось ни одной цивилизации, кроме человечества, так и не понявшего, что самим фактом своего существования лишило себя так называемых «братьев по разуму».

Космос молчал по очень простой причине — человечество само «заткнуло рот» всему, что могло бы думать, создавать и вообще существовать на достаточно разумном уровне.

Ощущение мучительно больной совести — смертельно больной, если на то пошло, ибо двумерие совести было в момент проникновеия в него Мусы уже покорежено и напомимало скрученный взрывом стальной лист, — было подобно сердечному спазму. Муса в десятый раз повторил «Я потерял сознание», добавив к тому: «Мне стало больно здесь… в груди… я убил столько, что не имею права жить…», и поставив точку — «Все мы не имеем права».

— Ты не нашел Хаима, — констатировала Дина. — Я найду его сама. В пространстве совести должна быть и моя линия.

— Андрей! — неожиданно вскрикнула Людмила, и только тогда все обратили внимание на то, что уже несколько минут не слышно мыслей мальчика.

Андрей сидел, прислонившись к упругому стволу дерева, голова его склонилась набок, тело находилось в неудобной позе, вот— вот упадет, но упасть ему не позволяла неловко согнутая и будто сведенная судорогой рука. Глаза мальчика смотрели куда— то за горизонт — нарисованные глаза скульптуры.

Людмила подходила к сыну маленькими неловкими шажками, но ей казалось, что она мчится, сломя голову, так, что в ушах свистит ветер. Инстинкт, хотя она и не понимала этого, сдерживал ее движения — может быть, за эти несколько дополнительных секунд Андрей вернется, и тогда она примет в объятия не манекен, а живого сына?

— Остановите ее! — подумал И.Д.К. — Нельзя Андрюшу трогать!

Он сам же и осуществил это намерение, мысленно схватив Людмилу за обе руки, она отбивалась, но на помощь И.Д.К. пришли остальные, и Людмила замерла, смирилась, и, когда от нее меньше всего ожидали, сделала то, что должна была сделать, по ее мнению, сразу — отправилась вслед за Андреем.

— Дина! — предупреждающе воскликнул И.Д.К., поняв, что и она сейчас уйдет, и ее не остановить.

— Не бойся, — сказала Дина и подошла ближе к И.Д.К. — Я не уйду. Ты найдешь Хаима, когда придет время. Да?

Поиск в пространстве совести несколько отличается от поиска чего бы то ни было в простом и привычном четырехмерном пространстве-времени. Людмилу вел инстинкт, и она не подумала о том, что и как станет делать, и сможет ли что-то сделать вообще.

Андрей, в отличие от матери, все прекрасно обдумал, и потому встретился с гораздо меньшими неожиданностями.

Облака внутри выглядели плотной ватой, как и положено облакам, если смотреть на них из салона самолета, — ничего интересного. Оставив облачный слой внизу, он сразу же забыл о цели путешествия, потому что самое понятие путешествия — перемещения в пространстве и времени — потеряло смысл.

К чему путешествовать, если есть куда более интересное занятие — спасать миры?

Он спас похожих на маленьких крабов жителей планеты, погубленной болезнью, поразившей мозг. Мозг, впрочем, не жителей, но самой планеты, которая и была, на самом-то деле, существом разумным и сотворившим жителей на своей поверхности исключительно в познавательных целях. Конечно, Андрей абсолютно ничего не смог бы сказать о том, где именно и когда существовала такая планета. Знал только, что — да, существовала, и что — да, погибла, и причину знал: болезнь возникла потому, что где-то на Земле в Уганде (он и не знал, что есть такая страна на свете!) были в одночасье убиты ни за что, ни про что пятнадцать тысяч человек. Причинно— следственные связи в двумерном пространстве совести привели к однозначному результату, и мозг планеты (он занимал почти весь ее объем, вплоть до кипевшего лавой ядра), потеряв способность мыслить последовательно, принялся методично уничтожать им же созданное население.

Так вот и начинается безумие, если говорить о планетах.

Возможно, что совесть Андрея устремилась именно к этой планете потому, что спасти «крабиков» не представляло большого труда — планета их создала, планета их погубила, она же и воссоздала погубленное, она не помнила цели, но средства запомнила и воспользовалась этими средствами, вполне доступными любой планете с подкорковым разумом лавового типа.

Людмила, поднявшаяся вслед за сыном, пересекла облачный слой в другой области двумерного пространства, к тому же, сам тип измерений едва заметно сместился, и потому не совестью стало ощущать себя сознание Людмилы, но стыдом за все, что сделали люди с существами иных планет, звезд и галактик.

Совесть конструктивна, стыд пассивен. Людмила терзала себя, но ничего не могла исправить — что сделано, то сделано. Она облилась слезами над серой пылевой туманностью: всем, что осталось от некогда прекрасного мира в галактике, располагавшейся в трехстах миллионах световых лет от Солнечной системы. Она страдала и, зная, что миров, подобных тому, чья смерть так ее взволновала, еще очень и очень много, Людмила понимала, что для сохранения здравого рассудка нужно немедленно вернуться на Саграбал.

— Андрюша! — воскликнула она, когда вновь увидела над собой серо-сизое небо и лица бывшего мужа и его любовницы.

— Он только что вернулся, — сказал И.Д.К., и Людмила, повернув голову, встретилась взглядом с сыном.

Им не нужно было времени, чтобы все вспомнить, а остальным пришлось рассказывать, и рассказ этот оказался столь же бессвязен, сколь велики были попытки Андрея и Людмилы создать хотя бы отдаленное подобие хронологии. Резюмируя, И.Д.К. сказал, с сомнением в мыслях:

— Теперь, мне кажется, я понимаю, почему молчала Вселенная.