Чтение онлайн

…Закончилась война. Иван Николаевич вернулся в Академию имени М. В. Фрунзе. Окончил ее и продолжает службу в рядах Советской Армии.

Годы посеребрили его голову. Теперь его вернее было бы называть не Черным, а белым. Черными остались только густые брови, из-под которых по–юношески задорно смотрят молодые глаза. Но я, когда вспоминаю его, пишу ему письма, снова вижу того же молодого энергичного брюнета, который явился в наш лагерь у Выгоновского озера летом 1942 года.

Дорога петляет по лесу. Колея едва угадывается, заросла травой. Трава рыжая, примятая дождями. Видно, мало кто здесь ездит. Забытый путь. Или опасный…

Тихо. Только слегка поскрипывают подводы. Закроешь глаза — и видишь детство, другую осень и другую дорогу в лесу. Если не детство и не дорогу, то обязательно что-нибудь мирное. Хорошая тишина, добрая и большая. В такой тишине можно вспомнить тысячи звуков. Шорох моря. Чуть слышные шаги матери. Даже безмолвие падающего снега.

— Федор Иосифович, вы были на Каспийском море?

— Нет, Володя. А что?

— Родился я там, а вот не помню. Интересно, какое оно…

— Соленое.

Володя лежит на спине, смотрит в серое небо, на ветки деревьев с багровыми листочками. Листочки чуть трепещут на легком ветерке, словно прощаются с этим миром. Дунет чуть посильнее, и летят они вниз, падают в лужи и отправляются в грустное осеннее плавание — маленькие кораблики.

Где-то в стороне хлопнул винтовочный выстрел. За ним второй, третий. И опять тихо. Только теперь тишина другая, зловещая военная тишина. И думать нужно не о том, что было в прошлом, а о том, что ждет тебя через минуту, вон за тем очередным поворотом лесной дороги.

Они едут уже не первые сутки. Пять партизан–подрывников держат путь в штаб соединения. Они из разных отрядов, и дела у них в штабе разные. Федор Иосифович Кравченко торопится за взрывчаткой, а Володя Бондаренко просто не хотел расставаться с командиром. Да и потом мало ли что может случиться. Лишний автомат в таком путешествии не помешает.

Места по дороге от лагеря подрывников до штаба соединения знакомые, да только не известно, кто там хозяйничает. Может, немцы, может, партизаны, может, националисты, а может, ни одного вооруженного человека не встретишь на пути. Случается и такое.

Впереди верхом трясется Володя Казначеев. Вроде как авангард и разведка в одно и то же время. Уезжает вперед, возвращается. Перекинется с кем-нибудь словечком, закурит — и рысцой опять вперед. Вот снова едет навстречу.

— Товарищ командир, сейчас будет опушка. Дальше Любешов. Никого не видно.

— Далеко? — спрашивает Кравченко.

— С километр.

Подъехали к опушке. Остановились. Надо посмотреть что к чему.

Дорога выныривает из леса и, распрямившись, бежит к селу. У домиков никого не видно. Вдоль дороги несколько островков кустарников. Обходить село далековато. Решили ехать прямо. Казначеев поскакал вперед.

Первая очередь прозвучала, когда село уже было совсем близко. Володя Бондаренко отчетливо видел, как из придорожной канавы вдруг поднялось десятка два человек, а Казначеев свалился с лошади и, пригнувшись, побежал к кустарнику.

Бондаренко спрыгнул с подводы. Рядом оказался Воловик. Оба они бросились вперед. Кто-то из них крикнул на ходу:

— Мы прикроем… Уходите!

Подводы рванулись в сторону. Кравченко, не отрываясь, смотрел назад, туда, откуда гремели очереди. Лошади, перепуганные стрельбой, неслись, не разбирая дороги. Впереди показался лесок. Для партизан это, считай, дом, где и стены помогают. Но Кравченко по–прежнему смотрел назад. Там все еще шел бой.

— Держатся ребята, — донеслись до него слова Михайлова, комиссара соседнего отряда диверсантов.

— Продержатся, — отвечал Кравченко. — Володька не в таких переделках бывал. Сейчас придут.

Кравченко верил, что именно так и будет. Через несколько минут спокойный и молчаливый Володя займет свое место на подводе рядом с ним. На вопросы будет отвечать нехотя и односложно. И Федору Иосифовичу, как всегда, захочется сказать ему какие-то хорошие и нежные слова, как сыну или младшему брату, но он их не скажет…

Подводы въехали в лесок. Как ни прислушивался Кравченко, выстрелов слышно не было. Снова тишина.

— Подождем? — спросил Михайлов.

— Немного, — отозвался Кравченко.

Если бы только от него зависело, он бы простоял здесь час, два, сутки. Нет, он пошел бы навстречу. Даже не так, он бы остался с Володькой в прикрытии. Но он командир. Где-то поблизости штаб, а у железной дороги его отряд остался почти без мин.

— Поехали. Тут близко. Из соединения вышлем отряд на поиски ребят. Может, они раньше нас до штаба доберутся. Трогай!

…Почти три года назад Кравченко впервые увидел Володю. Парень тогда был новичком в отряде. Прибился недавно. В первые же дни войны ранило. Долго несли его товарищи на восток, пытались догнать своих. Володе становилось все хуже и хуже. Решили оставить его в каком-то глухом селе на попечение одной старушки. Она выхаживала Володю, как могла: прятала от карателей, когда те приезжали в село. Стало парню как будто лучше, рану затянуло.

Подниматься начал Володя, ночью выходил подышать воздухом. Вдруг новая беда. Да какая! Тиф. Подобралась хворь к солдату, опять свалила. И снова старушка не знала покоя. И снова выкарабкался солдат. Выжил, хоть и врачей поблизости не было. Едва стал на ноги, собрался уходить.

— Куда же ты, сердешный… — причитала старуха. — Погляди, шатает тебя.

— Не волнуйтесь, мамаша. Спасибо вам за все.

— Помрешь ты один в лесу-то. Остался бы на недельку.

— Нет. Пойду. Некогда отлеживаться. Война… Сама ведь понимаешь. И немец куда дошел — неизвестно. Не могу я тут…

И он ушел. Не шел — ковылял, опираясь на палку. Встретил бы кто из своих, не узнали бы они Володьку Бондаренко в этом изможденном человеке.

Партизаны нашли его недалеко от своего лагеря. Он уже не шел и уже не полз. Думали, что мертвый. Склонился кто-то над ним, приложил ухо к груди и услышал, как бьется Володькино сердце. Притащили в землянку, стали лечить.