Чтение онлайн

Оставив один отряд на охране лагеря, с тремя другими Григорьев ушел на операцию. Жилинский гарнизон был разгромлен в течение полутора часов. Из 68 гитлеровцев спаслись бегством двое, да и те на вторые сутки были найдены в лесу окоченевшими. В эту же ночь отряд И. И. Иванова пленил вражеский гарнизон в деревне Радоли Батецкого района. Гитлеровцы в Радоли даже не успели сделать ни одного выстрела.

11 января 1944 года большие силы гитлеровцев напали на полк Григорьева у деревни Большие Кусони Батецкого района. Первые же их атаки были отбиты успешно. Тогда они бросили против партизан эсэсовцев, поддерживаемых авиацией и артиллерией. Григорьев не видел иного выхода, как отходить. Он запросил об этом штаб бригады. И выход полку, перед угрозой его явного окружения, был разрешен.

Ранним утром 14 января полк начал отход. Жгучий мороз леденил дыхание, жег лица людей. Утопая в снегу, партизаны тронулись в путь. Он лежал через усиленно охраняемый карателями район. Предстояло пересечь железную дорогу восточнее станции Батецкая и далее идти на соединение с войсками Волховского фронта.

Железную дорогу полк переходил с боем. Отражая преследование врага, партизаны мелкими группами перекатывались через железную дорогу. Гитлеровцы выслали в район перехода полка самолеты. Они кружили над лесом, выискивая растянувшиеся цепочки людей. Но вскоре повернули обратно. Лишь один из них все еще висел над лесом. Это был разведчик.

Григорьев подошел к начальнику оперативной части полка Веселову. «Ты, Илья Иванович, иди с рацией в середину колонны, — сказал он. — А я вернусь в лагерь. Надо проверить, все ли взяли с базы». И он был прав. На месте прежней стоянки он нашел забытый парашют и тол. Выругавшись за такую оплошность, он стал тут же маскировать оставленное имущество. В это время над самой его головой пронесся самолет, почти крыльями цепляясь за верхушки деревьев. Григорьев слышал, как партизаны бьют по нему из автоматов, и сам он хотел сделать то же самое, но упал смертельно раненный. Когда к нему подбежали бойцы, он был уже мертв.

Тело Григорьева было перенесено из леса в деревню Большие Кусони и похоронено на местном кладбище рядом с воинами 112–го корпуса, погибшими в боях за Родину.

2 апреля 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Григорьеву Григорию Петровичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

18 апреля 1944 года на пленуме Ленинградского обкома партии, обсуждавшем итоги партизанского движения в Ленинградской области, деятельность ленинградских партизан, в том числе и полка Григорьева, получила высокую оценку. Пленум постановил тогда: «Соорудить в городах и районах Ленинградской области памятники–обелиски погибшим партизанам Героям Советского Союза». Среди славных имен этих героев стояло и имя отважного командира партизанского полка 11–й Волховской бригады Григория Петровича Григорьева.

Ракета, описав короткую дугу, впивается в соломенную крышу амбара. Дым. Потом крыша вспыхивает ало и ослепительно.

Тридцать смельчаков за командиром врываются в горящий амбар. Только что здесь был заслон немецкого гарнизона деревни Петрово. Теперь ярко освещенные фигурки уцелевших немцев бегут к деревне и тают в темноте.

Татарин Колька Кутузов всовывает пулеметный ствол в глубокое, как бойница, оконце и кричит:

— Смотри, как немец бегает! Совсем хорошо!

Все тридцать смеются: они впервые видят так близко убегающих в чистом поле немцев. Асов, пикировавших с неба на головы окруженных частей, они уже видели. Рослых эсэсовцев на мотоциклах тоже видели. Солдат в касках, горланивших что-то залихватски на машинах, лавиной катившихся по нашим дорогам, — видели. И черных танкистов с махновскими черепами на европейский лад, выглядывавших из башен с сигаретками в зубах, — видели. А вот немцев, убегающих в чистом поле, видят впервые.

Командир стоит у окна, косится на крышу — не обвалилась бы — и растирает ноющее с холода лицо.

В деревне лает немецкая команда.

— Готовятся, командир.

Кто это сказал? Сам? Нет. Василий Александрович.

— Знаю. Без команды не стрелять. — Командир прикуривает от пойманной на лету соломинки. — Пусть войдут в свет!

Василий Александрович прикрывает воротом полушубка седые усы, чтоб не слышали другие, и говорит:

— Сами высветили себя, как артисты. Не так надо было, не так.

Командир и сам знает, что не так. Ехали на санях через деревню с тремя колодезными журавлями. Увидели скакавшего огородами всадника. Стреляли — ушел. Выяснили— ушел предатель–староста. И вот предупрежденные немцы устроили засаду в амбаре и легко дали себя выбить оттуда. Теперь сиди в этой огненной ловушке. А высунешься — перебьют!

Галдеж приближается. Немецкая цепь входит в полосу света.

— Огонь! Скворцов!

И тут случается страшное. Бьют винтовки, но оба партизанских пулемета молчат. Пулеметчик Скворцов, лежа на снегу у открытых дверей, в сердцах молотит кулаками по пулемету.

— Холодно ему, гаду! Замерз, собака!

Скворцов сам нашел этот пулемет на дне Ужи, когда река еще не замерзла. Сам ремонтировал, чистил и испытывал. И вот тебе, на!

Немецкая цепь все ближе.

— Затворы! Отогревайте затворы! — кричит командир.

— Сейчас! — отвечает Василий Александрович и, на коленях поколдовав над пулеметом, опускает затвор за пазуху. Сверху пышет пламя, а он морщится от холода.

Четко слышно немецкую команду. Цепь приближается бегом. Выстрелы звучат уже слева и справа.

Опять окружены? Неужели все, с первого боя все? — думают тридцать и, оторвавшись от прикладов, скрещивают взгляды на командире…

…Все тридцать — из разных частей, все выбирались из окружения разными горькими дорогами. И в разное время у каждого оказывалось на пути Фомино. Деревня, не занятая врагами. И каждому — оборванному, обросшему, голодному — сердобольная бабка, клянущая бога за то, что в такое беспокойное время поселил ее в крайней хате, отлив из крынки молока, говорила:

— А вот и староста идет…