Чтение онлайн

Учитывая то, что Огильви крупный ученый и осудить его, как рядового "врага народа", невозможно, Булах, во избежание недоразумений с Москвой, подвел под следственное "дело" бальнеолога солидный криминальный фундамент. "Делом Огильви" занимались лучшие и наиболее зверствующие следователи из отдела по борьбе с экономической контрреволюцией. Были тщательно подготовлены два десятка лжесвидетелей и несколько экспертов. В качестве неопровержимой улики умело использовали случайное и кратковременное загрязнение источника во время грозы…

— Все эти обвинения совершенная чепуха. Разве мог я решиться на отравление моего источника? Ведь он мне дороже родного сына, — со слезами на глазах говорил энкаведистам старый профессор.

— Бросьте сантиментальничать и признавайтесь, — требовали у него…

Повышение в чине и орден за это грязное "дело" Булах получить не успел. Его арестовали вскоре после осуждения профессора Огильви.

— Будешь ты признаваться или нет? — спросил следователь у подследственного, только что снятого теломехаником с "конвейера пыток".

— Буду, — еле выдавил из себя окровавленный человек.

— Сознаешься, что готовил террористическое покушение на жизнь начальника краевого управления НКВД, товарища Дагина?

— Сознаюсь…

Дальше допрос производился обычным порядком. Следователь писал, а обвиняемый в террористическом покушении работник комитета заготовок, латыш Симсон-Земит переписывал и подписывал. После подписания им последнего протокола с признаниями его отправили обратно в камеру; обвиняемому предоставлялась возможность относительно спокойного ожидания того момента, когда от бренного тюремного бытия его освободит пуля энкаведиста.

Ждать пришлось около четырех месяцев. По прошествии этого времени Симсон-Земита вызвали ночью, но оказалось, что не на расстрел. Следователь встретил его в своем кабинете злобными, но несколько театральными выкриками и руганью:

— Ты что же это, гад, дурачить нас вздумал, так твою? Издеваться над нами захотел, перетак твою? Думаешь, что мы не сумеем тебя разоблачить?

Подследственный растерянно моргал глазами. Следователь ругался и спрашивал:

— Как ты мог покушаться на Дагина, если он тоже враг народа? Почему ты признался, что подготавливал против него террористический акт, когда он является главой вашей шайки террористов? Хотел скрыть его следы? Отвести от него карающий меч советского правосудия?

— Ничего я не хотел, — дрожащим голосом возражал подследственный. — Вы требовали — я признавался, вы писали — я подписывал,

— Что?! Ах ты гад, антисоветская сволочь, вражеский недобиток! Ты теперь на меня клевещешь! Стараешься на мою голову свалить свою террористическую вину! — орал следователь…

После получасового потока криков и ругани он потребовал:

— Признавайся, что по заданию ныне арестованного Дагина ты замышлял убить, председателя краевого исполкома советов, товарища Пивоварова. Ну? Признаёшься или тебя еще раз на конвейере прокатить?

"Катать" Симсон-Земита на "конвейере пыток", однако, не понадобилось. Он "признался" быстро и охотно:

— Пивоваров, так Пивоваров. Чорт с вами признаюсь. Пишите…

Через три месяца повторилась подобная же история.

Следователь кричал, ругался и требовал от подследственного признаний в сообщничестве с террористом Пивоваровым, который до своего ареста, будто бы, пытался отравить секретаря краевого комитета ВКП(б) Евдокимова. Подследственный "признавался" и подписывал протоколы уже по привычке.

Когда арестовали и Евдокимова, Симсон-Земит впал в недоумение и растерянность.

— Кого же они теперь ко мне пришивать будут?

Подходящих для обвинений в терроре людей на воле, пожалуй, уже не осталось.

В конце концов обвинительное заключение по "делу" Симсон-Земита было составлено без точной квалификации его преступлений. В этой "обвиниловке" кратко и туманно констатировалось:

"Привлекающийся к суду по данному делу (имя-рек) покушался на жизнь ряда руководящих работников Северо-Кавказского края".

На суде Симсон-Земит вел себя с вызывающим нахальством и даже буйствовал. Он бросался с кулаками на председателя суда и прокурора и, удерживаемый стражей, кричал:

— Чего вы от меня хотите, сволочи? Тоже признаний в терроризме? Ладно. Признаюсь. Я на вашем конвейере пыток привык признаваться. Да, я террорист! Всех коммунистов стремился убить. И вас, сукиных сынов, тоже…

Нахальство и буйство латыша кончилось тем, чего он никак не ожидал. Оно избавило его от судебного приговора. Суд признал, что подсудимый "страдает сильным психическим расстройством и находится в состоянии беспрерывной аффектации". Из тюрьмы он вышел с бумажкой, в которой было написано:

"Освобожден в связи с прекращением дела, за отсутствием состава преступления".

В Холодногорске ему дали кличку: "Трижды террорист".

Лудильщика Аванеса Маркарьянца мучили на "конвейере пыток" три месяца. Обвинялся он в шпионаже для иранской разведки. Поводами к таким обвинениям послужили его национальность, гражданство и профессия: армянин, иранский подданный, бродячий лудильщик.

От него добивались признаний в шпионаже; он признаваться упорно не хотел. В "антрактах конвейерной обработки" следователь спрашивал его:

— Что ты делал в пограничных районах Кавказа?

— Кастрюли лудил, самовары чинил и разную другую посуду, — отвечал Аванес.

— И больше ничего не делал?

— Больше ничего.

— Кто тебя туда посылал?

— Артель кустарей-лудильщиков.

— И больше никто?

— Больше никто.

Следователь стучал кулаком по столу и захлебывался криками, переполненными угрозами и руганью: