Чтение онлайн

Так или иначе, но тайну своего происхождения Аверис Яковелли, как и многие другие претендентки, унесла с собой в могилу. В настоящее время круг сторонников Яковелли – как спасшейся великой княжны Марии Романовой – достаточно невелик. После того как эксгумация и генетическая экспертиза останков Романовых подтвердила, что из монаршей семьи не выжил никто, их из года в год становится все меньше.

Но все вместе взятые вышеперечисленные претендентки, хотя и оставили определенный след в мировой истории, не сумели поднять такого шума в общественных кругах, как следующая особа, имевшая смелость назваться великой российской княжной Анастасией Николаевной Романовой.

За время, прошедшее с момента расстрела в Ипатьевском доме семьи российского императора Николая, самозваных Анастасий в разное время и по приблизительным подсчетам появлялось от двадцати до тридцати. И первая «великая княжна Анастасия» обнаружилась в пермской тюрьме еще осенью 1918 года. Ее имя в истории не сохранилось, зато сохранились имена некоторых других, очень хорошо известных обществу самозванок.

Стоит обратить внимание на тот факт, что именно великая княжна Анастасия пользовалась наибольшей популярностью среди претенденток на корону Российской империи. Самую «выдающуюся» из них особу, о которой в свое время узнал весь мир и подлинное имя которой так однозначно и не было установлено, принято именовать Анастасией Чайковской или Анной Андерсон.

Анастасия Чайковская – Анна Андерсон. Дата рождения претендентки – 16 декабря 1896 года, место рождения – предположительно Померания (Восточная Пруссия). Дата смерти – 12 февраля 1984 года, место смерти – Шарлоттсвилль, Виргиния (США).

Итак, Анастасия Чайковская (в замужестве – Манахан), более известная миру как Анна Андерсон, – одна из наиболее известных самозванок, выдававших себя за великую княжну Анастасию Николаевну Романову, дочь последнего российского императора Николая II и императрицы Александры Федоровны, расстрелянная, по общепринятому мнению, вместе со своей семьей 17 июля 1918 года большевиками в Екатеринбурге.

По одной из версий, в действительности Анна Андерсон являлась даже не Анастасией Чайковской, а Франциской (по другим сведениям, Ганной) Шанцковской, рабочей берлинского завода, выпускавшего взрывчатые вещества. Ее генетическое родство с семьей Шанцковских подтвердили два независимых друг от друга теста ДНК, произведенные после ее смерти.

Несмотря на то что по показаниям непосредственных участников расстрела, а также других свидетелей Анастасия Романова погибла, пусть даже и одной из последних, в подвале дома Ипатьева, получив при этом восемнадцать ударов штыком, существуют показания очевидцев, засвидетельствовавших спасение юной княжны. Например, некий мужчина, проживавший напротив дома Ипатьева, утверждал, что видел, как княжна бежала и спряталась в соседнем доме. Однако никаких реальных доказательств он привести не мог.

Первое упоминание об Анне Андерсон в связи с историей «спасшейся княжны Анастасии» относится к ночи 17 февраля 1920 года, когда неизвестная женщина пыталась покончить с собой, бросившись в воду с Бендлерского моста в Берлине. Дежуривший неподалеку полицейский сумел спасти неизвестную, после чего она была доставлена в ближайший полицейский участок.

Позже потерпевшая объяснила, что прибыла в Берлин для того, чтобы разыскать свою «тетю» принцессу Ирен, сестру царицы Александры. Однако «родственники» не только не признали ее, но и осудили, узнав о том, что у нее есть внебрачный ребенок. В связи с чем она, потрясенная до глубины души холодностью приема «последних близких людей» и осознанием того, что осталась одна на всем белом свете, в приступе отчаяния решила покончить с собой. Здесь стоит отметить, что внятно объяснить, как она оказалась на мосту и почему решила прыгнуть в воду именно там и с такой сравнительно небольшой высоты, претендентка так и не смогла.

В момент доставки в полицейский участок на потерпевшей были надеты черные чулки, черные высокие ботинки, черная юбка, грубое платье без меток, блуза и большой платок. Все это было насквозь пропитано водой. Никаких документов, которые могли бы помочь установить ее личность, у неизвестной не оказалось, а на задаваемые вопросы она не отвечала. Поэтому полицейские и пришли в конце концов к логичному выводу, что перед ними сумасшедшая, в связи с чем неизвестную доставили в Елизаветинскую больницу для бедных.

Там ее осмотрели доктора, после чего составили заключение о том, что пациентка склонна к меланхолии, серьезно истощена (следует уточнить: ее вес составлял 54 кг при росте около 160 см). Кроме всего прочего, на спине самоубийцы имелись шрамы от полдюжины огнестрельных ран, а на затылке – шрам в форме звезды, что предположительно могло объяснить временную амнезию (потерю памяти). Во избежание новых попыток суицида медиками было рекомендовано перевести потерпевшую в психиатрическую клинику в Дальдорфе, что и было сделано.

В клинике ей поставили окончательный диагноз: «психическое заболевание депрессивного характера» – и поместили в одну из палат четвертого отделения, предназначенного для так называемых «тихих» больных.

Пациентка вела себя очень сдержанно, говорила с явным восточным акцентом. Она наотрез отказывалась назвать свое имя, возраст и профессию; во время бесед всегда была очень напряжена. Заявлять что-либо официально больная не желала, лишь признавала, что пыталась покончить с собой, отказываясь назвать причину произошедшего.

В клинике в Дальдорфе неизвестная провела полтора года. Она могла часами сидеть молча или лежать на кровати, уткнувшись лицом в покрывало, не отвечая ни на какие вопросы. Первые слова, которые она произнесла, были бессвязной немецкой фразой: «Ничего, несмотря ни на что». Это было ответом на вопрос врачей: надо ли сообщить о ее местонахождении родственникам? Иногда пациентка, неожиданно оживляясь, заводила разговоры с медсестрами и больными. Она много читала, в основном газеты на немецком языке, и производила впечатление хорошо образованной женщины.

Поскольку ее имя узнать так и не удалось, в документах она стала значиться как «фройляйн Унбекант» (от немецкого слова «неизвестная»). По утверждению одной из сиделок, больная понимала вопросы, обращенные к ней по-русски, но отвечать не могла, что впоследствии дало возможность предположить, что ее родным языком был какой-то другой славянский, скорее всего польский язык. Правда, сведения о том, говорила ли новая пациентка по-русски и понимала ли этот язык, сильно расходятся. Некоторые свидетели тех событий показывали, что слышали, как неизвестная говорила по-русски четко и правильно.