М + Д =
Шрифт:
— Где ты пропадал?
И еще — поправить ему шарф.
«Получи за то, что осмелился не приходить», — подумала Даша, занятая своими переживаниями. Она боялась посмотреть на своего возлюбленного, но потом, пересилив себя, все же повернулась.
Высокий и статный парень, как Гибралтарская скала, загораживал проход, сердя пытавшуюся обогнуть его пожилую суетливую женщину, одетую в собачью китайского производства стриженую доху. На его опущенном вниз лице блестели крупные и мелкие капельки воды от растаявших снежинок. Потом Он посмотрел на Дашу долгим и странным, как ей показалось взглядом, и, чего она совсем не ждала, вышел обратно в еще незакрытую дверь «Икаруса».
На улице задувало, но Дашу трясло не от холода, а от разочарования. «Дурак, дурак, дурак какой! — думала она. — Я же тебя люблю, дурак!»
Чуть ниже таблички с номером и названием маршрута на залепленной снежной крупой и куржаком боковине автобуса, из которого манекенщица только что вышла, еще можно было различить сделанную пальцем надпись, будто раствором «Корректора» штрихуемую вьюгой: «Спасибо, что ты была! Прощай. М + Д не получится». Так что Дарья, остановившаяся переждать, пока «гармошка» не отъедет от остановки, чтобы без помех перейти улицу, машинально ее прочитала.
Манекенщица пожалела «М» и «Д», потому что у них «не получится», а вот у нее есть любимый, затем отметила про себя, что благодарили от имени мужчины, неведомого Ромео, и только после всех логических выкладок вдруг сердцем почувствовала, что «Д» — это она, Даша, а прощался с ней пятнадцать минут назад он — Михаил, Максим или Матвей, короче «Мартин».
— Получится! — погрозила Дарья кулачком вслед автобусу, насмешливо подмигнувшему ей издалека красным «поворотником». — Еще как получится!
В последнее время микрокосмос вокруг Максима Воронова сыпался и терял краски, втягивая его в сворачивающееся пространство несчастной любви, поэтому он не стал удивляться тому, что Севы нет на остановке у института, хотя Пахомов чрезвычайно редко нарушал старую добрую традицию опаздывать вместе, а посчитал сей факт очередной народной приметой разрушения мира.
Но подойдя к колоссальному, сработанному в эпоху архитектурных излишеств и облицованному мраморной плиткой, крыльцу главного корпуса, Максим услышал знакомую баритональную скороговорку Пахомова:
— …Сам ототру весь фасад, и если понадобится — зубной щеткой, как меня в армии учили. И траву вам заодно покрашу в зеленый цвет.
В распятом виде, как пойманный легионерами участник восстания Спартака, Севыч стоял немного в стороне от входной двери, что-то закрывая своими длинными руками и спиной, а его атаковала свирепая в синем «хэ-бэ» халате «техничка» с ведром горячей воды и половой тряпкой наперевес:
— Сколько уже отмываю твои пакости, и каждый день снова проявляются. Сейчас охрану приведу с вахты!
— Сначала помаду сличите с моей, а потом уж на помощь звать можно. Ну, мой это цвет или не мой все же? — отбивался от уборщицы Пахомов, выпячивая губы и складывая их бантиком.
Когда Максим подошел, Сева перестал паясничать, стал серьезными и устало уронил руки. И тогда Воронов прочитал то, что яркой Дашиной губной помадой было написано на стене: «Спасибо, что ты будешь! Встретимся здесь 31/ХII в 21–00. М + Д все получится».