Чтение онлайн

Похоже Дедуля ударился о полку, и та сорвалась, прихлопнув его сверху и засыпав барахлом.

Надо вызвать полицейских. Но сперва вернуться в школу и “обрадовать” коллег.

Когда полицейские уехали, закончив все формальности и забрав тело, было уже около одиннадцати часов вечера. Несчастный случай, как и предполагал Лео – полицейский сержант сразу определил, что Дедуля был сильно пьян, потерял равновесие и ударился о полку.

Однако Лео, как нашедшего труп, не отпускали до самого конца и потребовали подписать протокол. Все это было очень неприятно и некстати, но Лео подавил острое желание потихонечку затеряться в толпе растерянных коллег и сбежать. Он, как законопослушный гражданин, делал все, что от него требовали: все рассказал, показал и подписал.

Ехать домой было поздно, трамвай уже не ходил. Можно, конечно, пройти дальше, к бульвару – там часто стояли извозчики, ожидая запоздавших пассажиров, но Лео, обладая весьма скудными средствами, решил остаться в школе. Падре охотно вошел в его положение, и они поменялись в графике дежурств с Отто Нойманном, трудовиком, и его женой Кларой, обучающей девочек кройке и шитью.

* * *

Слабенький луч артефактного фонарика едва освещал широкий темный коридор на третьем этаже. Сквозь незанавешенные высокие окна пробивался свет уличных фонарей, узкими длинными квадратами ложился на истертый кафель пола.

Лео, борясь с сонным ознобом, снова повел фонариком – тишина, пустота. Гулкие шаги отдавались под потолком, щеки горели, словно наждаком натертые – он, конечно, выпил перед началом дежурства лишний стакан чаю с крупинками сахарина, но жидкая заварка не бодрила, а заменитель сахара не придавал сил, только оставлял привкус металла во рту.

И дневных проблем хватало – ну как искать этого ребенка, маленького гражданина будущего Магистерия? Среди почти полутора сотен учеников. Если бы мага можно было легко определить, не нужны бы были Дефиниции.

Церковь учит, что у магов – простите, малефиков – свищ в душе, пробоина в высшие миры, из которой хлещет – или сочится – божественная благодать, энергия творения, истинная форма абсолюта, канденций, поток шефа, мезла – его по-разному называют. Что вместо того, чтобы двигаться положенными путями, от сефиры к сефире, постепенно реализуя свой потенциал и материализуясь в предназначенные формы, канденций попадает в плен злой воли малефиков, и те воплощают его к своей корысти во что заблагорассудится. И тем препятствуют исполнению божественного замысла и извращают его.

А изготовление артефактов божественному замыслу не препятствует и ничего не извращает, так как в артефактах используется конечный продукт, овеществленный абсолют.

Теоретически мага распознать очень просто, и любой, обученный видеть ауры, увидит и эманации избыточного канденция, потому что избыток, у кого больше, у кого меньше, есть всегда. А обучить видеть ауры можно даже простеца. Но это в теории. На практике редко когда маг позволяет своему канденцию бессмысленно расточаться вовне, позволяя случаю играть с ним. Это не только глупо, но и просто опасно. Даже маленькие дети интуитивно научаются так или иначе использовать канденций – просто своим желанием улучшить или изменить что-то. Очень, очень часто канденций питает простенький шарм или харизму – любой ребенок жаждет, чтобы его любили и хвалили.

Спонтанные неуправляемые выбросы случаются у простецовых детей, рожденных с разломом, но только потому, что, во-первых, разлом частенько проявляет себя неожиданно и резко в период созревания, а во-вторых, ни сами дети, ни их родители знать не знают, что делать с открывшимся даром. Для них это не дар, а проклятие, ставящее крест на всей дальнейшей жизни.

Но даже простецовые дети умеют освоить подтекающий из разлома избыток. Так что, скорее всего, следует не ауры учеников рассматривать – рассматривание и так ничего не выявило – а проверить сперва лидеров и любимцев.

Ну, или искать осведомителя среди взрослых. А также помнить, что осведомитель мог ошибиться, и никакого маленького малефика в школе нет.

И не забывать, что Беласко может быть прав, и пришедшее по старым каналам письмо – просто крючок с наживкой, на который невозможно не клюнуть.

Лео помотал головой. Прекрати сам себя накручивать, Цинис. Делай дело, за которым пришел. Если оно для тебя слишком сложное, то нечего было и начинать. Можешь прямо сейчас все бросить и отправляться к Ястребу.

Падре Кресенте обходил жилой корпус, а Лео – учебный, и в галерейке, соединявшей два здания на уровне третьего этажа, они, по идее, должны пересечься и поменяться местами.

В учебном корпусе было тихо, по ногам сквозило, пахло сыростью, пылью и мастикой, которой натирали пол прямо поверх въевшейся грязи. Только ветер тряс стекла и сонно гудели еле теплые батареи, кого-то сегодня директор нашел на замену Дедуле. Днем здесь царил шум, в коридорах звучали голоса – поэтому Лео казалось, что ночное пространство продолжает быть наполнено отзвуками, только неслышимыми.

Тонкие волоски на шее вдруг встали дыбом, а по загривку и рукам побежали мурашки. Он услышал голоса наяву.

Прислушался. Два голоса – сдержанный юношеский баритон и тоненький, мяукающий шепоток, то ли девчоночий, то ли вообще детский, доносились как раз со стороны перехода в жилой корпус. Говорили невнятно и приглушенно, но эхо далеко разносило отзвуки по коридорам.

Спугну какую-нибудь парочку, подумал Лео с неловкостью. Однако верный учительскому долгу, потопал в направлении голосов. Он уже представлял, где притулились полуночники. В самом начале галерейки стояла огромная драцена в квадратной кадке, которую поколения учительниц закормили чайными спивками до размеров средней финиковой пальмы. Рядом с кадкой располагалась ребристая батарея, и можно было прижаться к ней спиной и устроиться с комфортом – он так и слышал на днях, кто-то из девочек-первогодок уговаривался пойти посплетничать “под пальму”.

На подходах к галерее Лео покашлял, в надежде согнать полуночников с нагретого места. Послышались шорох, сдавленное чертыхание и поспешный удаляющийся топоток. Лео свернул в галерейку и постоял, опустив руку с фонариком, дожидаясь, пока все затихнет. Если беглецы не наткнутся на падре, то уйдут от расправы.

В галерее и без фонаря оказалось достаточно светло – череда не прикрытых шторами больших окон по обе стороны коридора, стекла до половины закрашены белой краской, на белом – отсветы далеких фонарей. Впереди, за полуколоннами, разделяющими окна, что-то пошевелилось. Падре Кресенте?