Магус
Шрифт:
Наскоро соорудив носилки для раненого, они направились к селу, которое только что спасли от разорения. И вот там-то, проехав две крайние хаты, ввалились в третью…
— Холодно! — продолжает шептать умирающий козак. — Ой, мамочка, как же ж холодно, мамочка!..
Ярчук горько усмехается: если б ты знал, сынку, что мать твоя, вместе с сестрой твоею, в соседней комнате сейчас сидят! Если б знал!..
Хорошо, что не знаешь.
Хватит и того, что умрешь ты у них на руках, укоротив их жизни — каждую этак на десяток лет.
У Гната действительно задето легкое. Это значит, Костлявая вот-вот должна явиться. Если, конечно…
Ярчук оглянулся на плотно прикрытые двери: он велел своим сотоварищам, чтобы ни в коем случае никого, даже мать с сестрой, сюда не пускали, пока сам Андрий не позовет.
Ну что же, никто не помешает!
«Я тебя вытащу, сынку! Уж во всяком случае — попытаюсь».
Гнат лежал на полу, у печи, на постели из одеял. Ярчук примостился рядом, положив ладони ему на лоб и грудь, подстелив себе под бок свернутую свитку, чтоб удобней было. Закрыл глаза, выдохнул…
Здесь тоже падал снег — только черный. И небо светилось фиолетовым, и звезды на нем проступали болезненной сыпью. Такой видел Ярчук-характерник Равнину предсмертия. Он знал, что скорее всего у нее — тысяча личин, для каждого своя. Но какая, Боже мой, разница?..
Шлях уходил за окоем. На шляху стояли двое: Андрий и Гнат, Гнат — далеко впереди, почти у самого окоема. Андрий пошел ему навстречу, чувствуя, что идти с каждым шагом становится все труднее. Будто кто-то, кто сидел в нем, внутри него, сопротивлялся.
Или пытался выбраться наружу.
Несмотря на это, очень скоро Ярчук приблизился к Гнату настолько, что мог видеть: тот не просто стоит на шляху. Гнат боролся с чем-то, что уже проступало сквозь туманные контуры его тела.
И это что-то явно побеждало.
«Костлявая», — понял Андрий.
Как и Равнину предсмертия, саму смерть Ярчук представлял по-своему, понимая, что в действительности она совсем не такая: и выглядит иначе, и обладает другими свойствами. Однако же в его представлении Костлявая обитала в каждом человеке, накрепко соединенная с душой своего обладателя и будущего раба. Так что получалось, будто каждый человек носит в себе же собственную смерть — и когда приходит время, Костлявая просто отделяется от души. И уходит. А душа, не привязанная больше к телу, тоже уходит — вот этим самым шляхом, за окоем.
Ярчук не единожды бывал здесь, видел многое, лишь не удавалось ему, если уж Костлявая покидала тело, загнать ее обратно.
И еще он знал, что долго здесь оставаться нельзя. Равнина предсмертия только на первый взгляд казалась необитаемой.
Гнат застонал и покачнулся. Андрий хотел крикнуть ему, чтобы держался, чтобы подождал, пока он придет на помощь… — не смог. То, что сидело в нем самом, словно пробудилось от соседства с чужою смертью и теперь забилось пойманной в силки птицей.
Совершая над собою неимоверное усилие, Ярчук поднял руки и прижал их к груди, туда, где у человека бьется сердце. Здесь, на Равнине предсмертия, он не почувствовал ничего — да это и не удивительно, ведь ему и не приходилось здесь дышать. Те, кто попадает сюда, уже не нуждаются в такой малости.
Костлявая Ярчука рвалась наружу, Гнатова — уже наполовину выбралась. Теперь из тела Голого на уровне пояса торчало второе тулово. Оно было составлено из человечьих костей, причем крайне небрежно, так что голова почему-то оказалась вдавленной в плечи, а одна рука — короче другой. Но даже и такое, тулово старательно шевелилось, выбираясь из Гнатового тела. Почему-то это напомнило Андрию виденную когда-то в детстве картину: бабочка-павлиноглазка, которая прорвала оболочку кокона и выползла наружу, расправив крылья.
«Еще совсем чуть-чуть, и я тоже, как та бабочка…»
Он глянул вниз — и увидел на уровне живота две костлявые руки, словно махавшие ему: «Привет, хозяин».
— Ах, чтоб вас, сучьи дети!
Ярчук попытался схватить руки собственной Костлявой, но без толку — пальцы проходили насквозь.
Он с горечью подумал, что все это чертовски похоже на сны. Сны снились ему нечасто, но всегда, если накануне он кого-нибудь «вытаскивал». И всегда — одни и те же. Черный снег, фиолетовые звезды, шлях. И он сам, распадающийся на сотни частей, пытающийся собрать себя, но только еще больше…
«Хорошо, что не сон. Значит, пора. И значит, больше не будут сниться эти дурацкие сны».
Он посмотрел на окоем — сейчас такой невероятно близкий. Показалось, что оттуда, из-за края, доносится мычание коров, брех собак, вопли сорвавшего утром глотку петуха… Там — дом.
«И мама…»
Он три четверти жизни не видел матери — как ушел из дому, так и… Сперва стыдно было, потом забылось как-то. Да и она ведь наверняка уже…
Верил, что обязательно встретится с ней за окоемом. Видать, пришла пора.
И тут ему дали добрячего подзатыльника, аж в ушах зазвенело!
— Ты куда собрался?! А ну стой!
Андрий обернулся, еще не зная толком, что ответит (да и, собственно, кому придется отвечать). За спиной Ярчука стоял невысокий человек в драном плаще с капюшоном. Плащ почему-то показался Андрию сперва и не плащом вовсе, а сломанными крыльями; в этом месте он ожидал повстречать что угодно, не только крылатого человека.
Впрочем, с крыльями или без, двигался этот дидько просто молниеносно. Мгновение назад он стоял за Ярчуком, а теперь уже преодолел расстояние, отделявшее его от Гната, и смачно, даже, кажется, с удовольствием, лупил Голого по щекам. Ну просто тебе разгневанная дивчина-рыбчина, которую милый бросает на произвол судьбы горькой!
Смех да и только!
И Андрий, не сдерживаясь, захохотал, ухватившись одной рукою за живот, а пальцем другой указывая на Гната с незнакомцем. Вот ведь уморы!
Те, как по команде, остановились и вылупились на него.
А потом незнакомец в плаще-крыльях дернул плечом и сказал:
— Хватит, погуляли, хлопцы. Теперь давайте-ка возвращаться.
И дал Гнату пинка под зад. Гнат исчез.
Незнакомец подошел к Андрию.
«Я сам», — хотел сказать Андрий, но не успел. Почувствовал на своем заду удар увесистого чобота и вылетел в хату, прямо на пол, застеленный одеялами.